А дуэт мы сегодня больше не репетируем. Когда подкатываем к мастерской Райана-старшего, у меня пищит напоминалка в телефоне.
– Мне пора, – объясняю я. – Надо успеть домой вовремя.
– Знаю, – откликается Уэстон.
Но к моей машине мы идем не спеша, даже медленно. Словно растягиваем границы нашего мирка, который сами соткали из прикосновений, легких, как шепот, когда сталкивались коленями и обнимали друг друга за талию.
Когда я сажусь в машину, Уэстон придерживает открытую дверцу. Его светлые волосы сияют в лучах низкого вечернего солнца.
– Будешь что-то писать сегодня вечером? – спрашивает он.
Киваю:
– Да.
– А о чем?
Губы мои изгибает чья-то знакомая лукавая улыбка – не моя.
– Угадай, – шаловливо поддразниваю я.
– Мне и гадать не надо, – отвечает Уэстон, – потому что я знаю тебя.
– Ставлю все деньги, какие у меня при себе, что ты ошибся.
Его улыбка чуть меркнет, взгляд – пытливый.
– О началах? – с надеждой спрашивает Уэстон. – Напишешь о началах?
– Знаешь, начала в итоге превращаются в середину, – говорю я. – Не могу же я писать о началах целую вечность.
Раз подвернулась возможность, я проделываю то, на что не благословляют женские журналы. Я напираю, чтобы заставить Уэстона признаться – подозреваю, это правда, но все равно пусть скажет вслух. Пусть скажет, что все это не просто начало, но впереди не видно конца. Пусть признается: его тоже распирают чувства и не я одна такая дурочка и воображаю мир, где все это – мы с ним – будет продолжаться вечно.
Уэстон ослепляет меня лукавой улыбкой.
– Может, когда одолеем начало дуэта, придет время поговорить о середине, – произносит он.
Сердце у меня падает, но я стараюсь говорить непринужденно:
– Справедливо.
Поворачиваю ключ в зажигании, и моя машина урчит – насколько же тише, чем квадроцикл.
– Все, мне пора.
Уэстон кивает и проворно – опомниться не успеваю – наклоняется ко мне.
Словно вот-вот поцелует.
Словно у нас с ним это уже в порядке вещей.
В последнюю секунду он резко выпрямляется. Глаза у него круглые.
– Прости, – говорит он. – Не знаю, что на меня нашло.
Будь я храбрее, будь я девчонкой, которая не пасует перед квадроциклами и сложными нотами в дуэте, я бы поднялась и сама поцеловала его.
Но я – это я. Я – та же Анна, которая на что-то надеялась, а потом получала в лицо «Ты настоящий друг» или «Мне так нравится с тобой общаться».
Поэтому ограничиваюсь улыбкой и фразой:
– Может, разберешься в себе и все мне расскажешь? Ну, чтобы мне было о чем написать.
Уэстон смотрит на меня с непроницаемым лицом.
– До завтра, – роняет он.
Всю дорогу домой я гадаю: хотел он меня поцеловать или нет? Понравилось бы мне? Прохладные у него губы или теплые? И, может, отдают лимоном?
Вхожу в дом. Мама с папой смотрят телик в гостиной – типичное идиотское реалити-шоу, конкурс певцов, на котором гораздо больше узнаешь о звездном жюри, чем о вокалистах, которые стараются проявить свой талант. Двое судей громко спорят о какой-то муре, не имеющей отношения к музыке.
– Ну, как ваш проект? – спрашивает мама.
Вешаю ключи на деревянную ключницу, на которой красуется гордая надпись: «Здесь живет счастье».
– Все хорошо, – отвечаю я. – Наверное, на этой неделе придется работать над ним каждый день после уроков. Он с размахом.
– Рановато беретесь за глобальные проекты, учебный год только начался, – замечает папа.
Об этом я не подумала! Но папа говорит безо всяких подозрений, так что я не теряюсь:
– Да просто Энди верен своему перфекционизму. Хочет с самого начала года получить высший балл.
Зрители в телевизоре ревут от восторга. Мама и папа ничего не отвечают мне – о счастье, наш разговор закончен.
– Я в душ, – сообщаю я.
Боюсь, если родители подойдут поближе, они учуют, что в волосах у меня запутался луговой ветер Блума, заметят пыль проселочных дорог на моих руках.
Боюсь, что учуют, как от меня пахнет кожаной курткой Уэстона, к которой я прижималась.
Даже после душа мне кажется, что этот запах никуда не делся. Знаю: он только у меня в голове, но все равно удерживаю его, ведь так хочется, чтобы он остался со мной до утра.
Утром во вторник меня осеняет: я ведь чуть не поцеловал Анну Джеймс!
Сработал рефлекс, как только я увидел, как она закидывает короткие ножки в машину и сует ключ в зажигание. И поднимает ко мне лицо, точно чего-то от меня ждет и надеется.
А у меня и так уже мысли путались: я был опьянен от того, как она обнимала меня за талию, как ее волосы щекотали мне щеку, ну и поддался порыву.
На-кло-нил-ся к ней.
И самое, блин, страшное – то, что она не отодвинулась. Ни на волосок. Не шелохнулась.
Я снова и снова прокручиваю эти секунды в голове, перематываю, замедляю, ставлю на паузу, чтобы поймать ту долю мгновения, когда Анна поняла, что́ я вытворяю, и у нее перехватило дыхание и взметнулись ресницы.
И не в страхе. Не в отвращении.
А от желания!
Но телефон сообщает, что я зря торможу. Еще немного – и опоздаю, а это у нас в оркестре смертный грех.
– Рано – это вовремя, – неизменно говорит мистер Брант, – а вовремя – это поздно.