Какой-нибудь девятиклассник всегда ловится и думает, что смешно и оригинально пошутит, если спросит:
– А что тогда поздно?
И весь оркестр испепелит Неумеху взглядом, потому что за дерзость нам полагается коллективное наказание – отжаться десять раз.
Но вот если я опоздаю, то бегать штрафные круги за каждую минуту опоздания никого, кроме меня, не заставят.
В итоге я опаздываю на физкультурную разминку на четыре минуты. Все уже делают растяжку. Значит, придется пробежать лишние полтора километра – в свое время, но не сегодня.
Я занимаю место в последнем ряду, и Рацио бросает на меня грозный взгляд – он вместе с руководителями оркестра ведет разминку, стоя лицом к оркестрантам.
Анна все озирается на меня через плечо. Она стоит между Лорен и Террансом и прилежно тянет короткие ручки и ножки, старается выполнить все упражнения в точности как надо.
Поймав мой взгляд, она улыбается.
За год, проведенный в «Блуме», я успел позабыть, как насыщенно начинается учебный год в «Энфилде».
Надо не только привыкать к новым учителям и урокам и не только все свободное время разучивать маршевые движения и зубрить музыку, но еще и выкраивать время, чтобы отрепетировать программу к конкурсу талантов – он проводится в школе каждый октябрь.
Устраивают это ежегодное мероприятие, чтобы подсобрать денег в вечно оскудевающий бюджет оркестра: собранные средства пойдут на химчистку униформы, на новые пюпитры и на ремонт школьных музыкальных инструментов.
В довершение всего, меня заставили разучивать трио для фортепиано, которое на этом самом вечере мы будем играть с Рацио и Энди.
Это не случайность. У нас троих общий преподаватель музыки – вернее, был, пока я не переехал и не перестал брать уроки. Я мог бы ходить на занятия и дальше, но тем самым подкинул бы еще поленьев во внутренний пожар. Вот я и принес уроки в жертву – забросил их, чтобы они не напоминали мне о жизни до развода родителей.
Рацио прямо взбесился, что я соскочил, и особенно потому, что узнал он об этом не от меня, а от нашего общего преподавателя.
Но я не поддался на его уговоры вернуться к урокам. И ведь не то чтобы я вообще бросил играть! Играл я еще больше, чем раньше, – музыка теперь неожиданно стала утолять боль, помогала мгновенно потушить терзающее внутреннее пламя.
– Трио осилим легко, Энди, – заявляет Рацио, когда после уроков мы втроем втискиваемся на банкетку перед роялем в репетиционной. – Правда, может, придется подождать, пока Уэстон нас нагонит. Он маловато практикуется, потерял форму.
– Да я практикуюсь больше вас, – возражаю я, но эти двое молчат. Они уже уткнулись носами в ноты, препарируют музыку и решают, кому какая партия.
Банкетка скрипит под нашим общим весом.
Мы распределяемся – я на нижних октавах, Энди на средних, Рацио на верхних – и начинаем медленно продираться сквозь пьесу, останавливаемся, чтобы сделать пометки в сложных местах или там, где нужно особенно тщательно просчитать хореографию рук.
Но мы опытные музыканты, да что там – замечательные музыканты, и, даже хотя мы читаем с листа, музыка льется легко, как вода из крана.
– Какое мерзкое крещендо, – восклицает Энди, когда мы пропахали всю пьесу, и показывает на пометку на третьей странице.
– Так, может, его просто не играть? Ясно же, что Уэстону необязательно играть вот эти четвертушки на форте, а?
– Договорились, – киваю я и показываю на другую страницу партитуры. – А может, Рацио вот тут играть погромче? Я это место вообще не расслышал.
– Ладно, но тогда смягчи восьмую, – соглашается Энди.
Вот такого взаимопонимания мне отчаянно не хватало в «Блуме» – когда говоришь с партнерами на одном языке и с полуслова понимаешь разницу между тем, что написано на нотном листе, и тем, что действительно хочешь услышать. И мы, все трое, знаем, какими словами передать, что имеем в виду.
И как бы я ни успел полюбить – полюбить?! – наши занятия с Анной, но она новенькая. Она жадна до знаний, схватывает на лету, но ей еще учиться и учиться.
А то, как мы играем втроем, – совсем другой уровень.
Можно подумать, Энди услышал мои мысли, потому что он заканчивает спор с Рацио про положение рук и поворачивается ко мне.
– Ну так… что там у тебя с Анной?
Рацио облокачивается на рояль и подпирает кулаком щеку:
– Да, Уэстон. Давай, рассказывай.
Если бы на меня насел только Рацио – тогда еще куда ни шло, но отвечать на такие вопросы Энди, которому я слов десять за всю жизнь сказал, – как-то совсем дико.
– Нет, ничего такого мы обсуждать категорически не будем, – отвечаю я.
Эти двое переглядываются, и Энди медленно опускает крышку клавиатуры.
– Рацио, а ты можешь, ну, скомандовать, чтобы он рассказал? – интересуется Энди. – Мне прямо интересно, по какой такой причине Анна перестала с нами ходить в столовую на большой перемене, а вместо этого убегает в музыкальный зал.
– К сожалению, думаю, что на такие расспросы мои полномочия не простираются, – отвечает Рацио.
– Ты думаешь? – с нажимом переспрашиваю я.
Энди вообще не колышет, что мы сидим так тесно, – он запросто пользуется моментом и начинает ритмично постукивать меня по плечу.