В среду после уроков мы с Уэстоном репетируем допоздна, и, только когда мистер Брант гасит свет в музыкальном зале и грозится запереть нас на ночь, тогда мы уходим.
– У тебя уже лучше получается, – уверяет Уэстон, когда мы идем к парковке.
– Настолько лучше, что я нормально сыграю в пятницу?
– Мы почти у цели, – без тени сомнения в голосе отвечает Уэстон. – Вот правда.
Мне нравится, что он говорит «мы». Нравится, что он связал свою судьбу с моей.
«Мы» – это будет мое новое любимое слово, думаю я.
– Когда мы в следующий раз репетируем? – спрашиваю я, только чтобы услышать, как сама произношу «мы».
На подходе к моей машине мы замедляем шаг, и я, не снимая рюкзака с плеч, пытаюсь запустить руку в боковой карман и нашарить ключи. Но извиваюсь я недолго – Уэстон извлекает их, а потом открывает заднюю дверцу машины и помогает мне с саксофоном и рюкзаком.
– Вечером надо порепетировать, – говорит он. – У нас остался только сегодняшний день и еще завтрашний, а потом – игра на выбывание.
Наблюдаю, как он бережно укладывает саксофон на пол, а рюкзак на сиденье. Волосы у Уэстона уже чуточку отросли, и кожа потемнела за две недели на солнце, но загорелым его никак не назовешь. Наверное, сильнее он и не посмуглеет.
А еще я подметила, что волоски у него на лице иногда отливают рыжиной в солнечных лучах. Может, природа вообще задумала его рыжим, но что-то пошло не так? Может, где-то в параллельной вселенной обитает рыжий Уэстон, но тоже бледнокожий и голубоглазый? И может, у того двойника из параллельной вселенной тоже длинные крепкие руки и сухожилия натягиваются под кожей, когда он бережно укладывает мои вещи в машину?
– Сегодня так сегодня, – соглашаюсь я.
По средам у нас на ужин почти всегда тако, но сегодня, когда я вхожу в дом через гаражную дверь и вешаю ключи на крючок, ноздри мне сразу щекочет аромат домашней пасты и чесночного хлеба – папиных фирменных.
– Ай-ай-ай, Анна, ты опоздала, – говорит папа, пока я сбрасываю рюкзак на диван. Только бы родители не спросили, где мой сакс! Потому что он лежит в машине и ждет, пока мы с ним удерем к Уэстону.
– Прости! Мы упахались с этим проектом. Я же послала сообщение, что задержусь.
– Ты всю неделю опаздываешь, – подает голос мама. Строго, но не сердито.
Пока что еще не сердито.
– Ну извини, извини, мы возились с проектом, – повторяю я.
Вот как я уже наловчилась лгать в лицо, хотя еще какие-то две недели назад сама мысль о вранье родителям меня ужасала. Сейчас я нарочно повторяю то, что уже говорила в прошлый раз.
– Во всем виноват Энди. Клянется, что в этом году будет вторым по успеваемости в классе.
– А ты на каком месте? – спрашивает папа, и, о счастье, все дружно принимаются за спагетти и напряжение, которое было наметилось, тает.
– Последний раз была на двенадцатом, – отвечаю я, набив рот чесночным хлебом. – Но по среднему баллу успеваемости мы все идем так близко, что после каждой крупной контрольной меняемся местами.
Дженни сердито тычет вилкой в спагетти. Учеба ей дается не так легко, как мне, – может, поэтому она и говорит:
– Мам, Анна ведь должна быть завтра на моей генеральной репетиции?
– Я не смогу, – поспешно отвечаю я, опередив маму. – У меня в пятницу прогон дуэта, и Лорен обещала помочь и проиграть его со мной. И еще нам обязательно надо доделать проект у Энди дома. Последние штрихи.
Опасная затея – упоминать тот самый дуэт, о котором я нарочно помалкивала в разговорах с родителями. Не хочу, чтобы у них была хоть малейшая причина вспомнить о Уэстоне Райане и заподозрить, как я на самом деле провожу время.
– Анна! – с нажимом начинает мама, и я откладываю вилку. – В нашей семье принято поддерживать друг друга! Твоей сестренке крайне важно, чтобы ты пришла на ее генеральную репетицию.
– Но ведь в субботу я все равно иду на ее танцевальную премьеру, – возражаю я. – Зачем мне смотреть представление дважды?
– Я каждую пятницу смотрю твои выступления на футбольных матчах, а играете вы там всегда одно и то же! – говорит Дженни. – Правда, мам?
Слова так и рвутся с губ, и я прикусываю язык, чтобы не ляпнуть неверное и несправедливое: «Никто не просит тебя приходить на матчи».
Не то чтобы мама с папой могли оставить Дженни дома одну и поехать на матч. Ей двенадцать, но она «еще маленькая», как выражается мама.
Пока родители пытаются – кажется, без особого успеха – безмолвно, одними глазами, переговариваться на своей стороне стола, мы с Дженни тоже скрещиваем взгляды.
Может, я и плохо поступаю, раз смотрю на нее как можно злее, – мне плевать: сестрица прекрасно знает, что делает.
– Дженни, милая, – успокаивающим тоном начинает мама, и на глаза сестры, словно по сигналу, наворачиваются слезы.
– Но как же моя репетиция? – канючит она. – Ты можешь сесть поближе. И получше увидишь весь наш танец!
Танцует Дженни хорошо, тут не поспоришь. Если я смогу хоть вполовину так же хорошо отыграть дуэт в пятницу, мне крупно повезет.
– Я налюбуюсь на тебя в субботу, – говорю я как можно мягче, чтобы мама не поняла, что это на самом деле шпилька.