Но Дженни-то прекрасно все понимает. И морщит лицо в плачущей гримасе – разжалобить маму, заставить меня прийти на ее репетицию.
Вот почему я почти всегда с трудом выношу сестрицу.
После ужина сообщаю маме, что мне надо в молодежную группу – на обычное собрание по средам.
– Хоть какая-то передышка от проекта и остального, – объясняю я. – В прошлые выходные мы так чудесно провели время.
Мама, загружающая посудомойку, поворачивается ко мне:
– Раз у тебя сегодня нашлось время на молодежную группу, значит, завтра найдется время на выступление Дженни.
«Репетицию, а не выступление!» – думаю я, но закусываю губу, чтобы не брякнуть лишнего, и старательно улыбаюсь.
– В группе сегодня будет замечательный гость, – вру я. – Пригласили выступить миссионера. Я специально выкроила время!
Папа пробирается мимо нас к кухонной раковине, вытряхивает в нее крошки, сметенные со стола, а мокрую губку пристраивает обратно в держатель – фигурку коровы.
– Детка, пусть она съездит, – говорит он. – А на Дженни посмотрит в субботу.
Мама не в восторге, но и не гневается. Перед уходом чмокаю ее в щеку.
– Спасибо, что отпустила меня сегодня, – говорю я.
Мама треплет меня по руке, задержав ее на своем плече:
– Анна, ты же знаешь, как мы тебя любим. Просто не забывай о сестренке.
– Ее попробуй забудь! – язвительно отвечаю я.
Мама шлепает меня по руке.
– Ну, марш в церковь и помолись, чтобы стать добрее, – говорит она.
– И на такое мы будем тратить чудеса? – со смехом спрашивает папа.
На прощание показываю им язык и исчезаю.
– Эти младшие просто бесят, – сообщаю я Уэстону, добравшись домой к его отцу. – Представляешь, Дженни пыталась помешать нашей завтрашней встрече!
– Как?
– У нее, видите ли, генеральная репетиция танцевального выступления. Она сказала, что хочет, чтобы я пришла смотреть.
Уэстон относит пластиковый кухонный стул в гостиную и жестом предлагает мне сесть.
– Она правда этого хочет?
– Да. Нет. Не знаю. Мне плевать! Все равно у нее выступление в субботу, там все и увижу.
Уэстон придвигает к моему стулу второй. Мелофон у него уже наготове.
– Я всегда играю лучше, когда есть зрители. Может, она волнуется.
– Ни фига она не волнуется, – возражаю я. – Вредничает. И прекрасно это знает.
Уэстон ничего не отвечает. Просто ставит ноты на хлипкий и шаткий пюпитр, потом поднимает брови и молча считает. И мы начинаем.
Но все время отвлекаемся. Он прерывается, чтобы показать мне, где я пропустила акцент или играла слишком быстро, и его колено задевает мое.
Я уверена: мне почти удалось разучить свою часть дуэта. Но чем больше мы репетируем, тем дотошнее и придирчивее Уэстон – малейший намек на ошибку, малейшая неточность, и он останавливается.
У меня ум заходит за разум и губы немеют от усталости, и я хочу перерыв.
– Давай поедем кататься, – предлагаю я.
И вижу, что Уэстону требуется все его самообладание, чтобы ответить:
– Мы играем перед мистером Брантом послезавтра.
Я со стоном съезжаю по сиденью стула:
– Тиран!
Уэстон насмешливо кривит губы:
– Вот когда твою партию не отдадут Райланду, ты мне еще спасибо скажешь.
– Прямо не верю, что уже прошли две недели предпоследнего учебного года, – говорю я. – Подумать только, потом еще годик – и здравствуй, большой мир!
– Мне можешь не рассказывать, – откликается Уэстон. – Побыла бы ты на моем месте, в выпускном классе! Каждый только и делает, что все называет «последним». «Последний раз в последний класс», «последний первый футбольный матч» или «последний второй футбольный матч»! Сплошные ностальгические церемонии и воспоминания о том, что еще даже не закончилось!
– Но разве не считается, будто все это лучшие дни в нашей жизни? – спрашиваю я. – И мы, типа, должны лелеять их и сохранить в памяти?
Уэстон откладывает мелофон, растирает пальцы.
– Ну глупость же, – произносит он. – Если это правда, то какой смысл жить дальше, после этого? Зачем вообще заморачиваться?
У меня возникает ощущение, что на сегодня репетиция окончена, так что я снимаю ремешок саксофона и кручу шеей – до хруста.
– Очень вредная привычка, – сообщает Уэстон. Напряжение спадает.
– Шея болит! – жалуюсь я. – Почти всегда. Терранс и Саманта говорят, у них не болит, но у меня – ужас просто, ноет и ноет. Наверное, не рождена я саксофонисткой.
Уэстон встает, я хочу последовать его примеру, но он кладет руку мне на плечо.
– Сиди, – говорит он. – Сейчас поможем твоей бедной шее.
– Удачи, – откликаюсь я. – Если уж наш спортивный врач бессилен, то куда тебе…
Слова замирают у меня на губах, потому что Уэстон уже приподнимает мне волосы, мягко сжимает мою шею большим и указательным пальцами и бережно разминает.
– Будет больно – сразу скажи, – предупреждает он.
Но я слышу его словно издалека. Меня захлестывает поток чувств и ощущений, которые разливаются по всему телу, пока пальцы Уэстона крепко, но осторожно ласкают затекшие мышцы.
Парень разминает мне шею! И не просто парень, а симпатичный парень, который позволил подремать у него на плече.