Всю мою жизнь мне говорили в церкви – в том числе и на занятиях в группе, где я сейчас якобы внимаю миссионеру, – обо всем том, что мы, юные, должны беречь. И одной лишь сексуальной чистоты мало. И любить Господа и читать Библию тоже мало. Для абсолютной невинности, внушали нам, для того, чтобы стать желанной будущей супругой, необходимы еще и чистота чувств и помыслов!
Раньше мне казалось, что об этом вопросе можно вообще не беспокоиться. Конечно, я влюблялась, не без того. Но издалека, на расстоянии. И никогда, никогда не думала, что эта горячая волна, которая вскипает во мне, может оказаться такой опасной. И такой реальной!
Отчасти я чувствую себя очень виноватой и очень грязной – даже за то, что всего лишь думаю о том, от чего нас предостерегали, – думаю сейчас, когда Уэстон так близко.
Когда он кладет мне на плечо вторую руку, у меня вырывается постыдный всхлип.
– Получше? – смеется Уэстон. Откидываю голову и вижу: он улыбается.
Тут-то до меня доходит: а ведь ему вдалбливали те же самые поучения про чистоту, и любовь, и необходимость беречь себя для будущего. Ну конечно, как же иначе: Уэстон тоже из Энфилда.
Может, поэтому он и говорил, что не годится для меня? Опасен, недостаточно хорош и все прочее? Потому что сейчас он смотрит на меня вот так – с усмешкой, но в глазах огоньки и улыбка тоже обжигающая.
– Гораздо лучше, – шепчу я.
– Вот и хорошо, – отвечает он. – Готова играть дальше?
Я не готова, но мы возвращаемся к музыке.
Перед сном я кладу раскрытый дневник на подушку и, подсвечивая его мобильником, долго-долго смотрю на чистую страницу и пытаюсь хотя бы отдаленно представить себе, как описать то, что ощущала, когда сдалась во власть сильных музыкальных пальцев Уэстона Райана.
Но вместо этого на страницу выплескивается гнев и яд, и я сама себе удивляюсь. Ручка так и летает по бумаге, и я недоумеваю, что же это за дурацкий мир такой, где Уэстон с его медленной улыбкой и ласковыми руками – опасный, неправильный, «держись от него подальше»?
Я пишу о Лорен – как на репетициях она упорно не желает признавать существование Уэстона, хотя вот же он, рядом со мной. Как упорно мечет в него неприязненные взгляды, когда думает, будто я ее не вижу. Пишу об Энди, который, порепетировав трио с Рацио для конкурса талантов, признал, что Уэстон, возможно, не так уж плох.
Почему Энди доверяет всем остальным, и лишь Уэстону – нет? Что в нем такого, раз его не считают пригодным для дружбы, пока он не докажет, что достоин ее?
И почему Уэстон сам не видит в себе то, что я вижу в нем?
В четверг утром я просыпаюсь и никак не могу стряхнуть с себя прилипчивый сон – ужасно странный: мне снилось, будто я остался без кожанки, будто Рацио мягко снимает ее с меня и говорит: «Это для твоего же блага, чтоб ты знал».
Мне не впервые снится, как я остаюсь без кожанки. Господи Боже, сколько мне за нее доставалось всякого дерьма!
Я знаю, дело не в ней самой, а в том, как всех бесит, что я хочу ее носить. И вот это мне решительно непонятно. Джеймс Дин[5] носил кожанку. Уйма звезд, которых показывают по телику, носят кожанку. Началось-то все с шутки: я просто примерил такую куртку, когда в седьмом классе бродил по магазинам с мамой. И прямо влюбился. У меня в кожанке такое чувство, будто, если случится апокалипсис и нашествие зомби или, там, явится старец с магическим посохом и позовет меня в странствие, я буду готов. Ну и, в конце концов, у кожанки много карманов. А кто не хочет, чтобы карманов было побольше? Только внутренних в ней целых четыре!
Обрывки сна опутывают меня так, что даже перевернуться в постели – та еще задача. Да и одеяла тут, у мамы дома, плотные, тяжелые, манят поваляться еще.
Не могу даже представить, как прямо сейчас поеду в школу: все мысли заняты странным сном, правда, он быстро выцветает. Но и представить, что я не увижусь сегодня с Анной, тоже невозможно.
Самое время преодолеть барьер и написать Анне.
«Ты когда-нибудь раньше прогуливала школу?»
На экране мобильного мерцают три точки, а потом быстро выплывает ответ: «Конечно нет».
А через секунду: «Смешно, но я сегодня очень плохо себя чувствую. Может, лучше перестраховаться. Не хочу заражать оркестрантов. И надо быть в хорошей форме завтра, нам дуэт играть».
Набираю номер Анны. Она отвечает после первого гудка.
– Можем порепетировать, – предлагаю я. – И тогда получится, что ты не прогуливаешь.
– Нет, получится, что все равно прогуливаю, – отвечает она – и, по голосу слышу, с улыбкой. Еще слышу, как открывается дверца ее машины и как Анна кладет на заднее сиденье футляр с саксом. – Но я всецело за то, чтобы как-то оправдаться перед собой. А как нам утаить все от мистера Бранта?
Я закатываю глаза:
– Напиши Лорен и Энди, что ты дома, траванулась. А они передадут мистеру Бранту. Я позвоню Рацио и скажу, что у меня разболелось горло и подскочила температура. Он распорядится, чтобы я тоже сидел дома, и передаст мистеру Бранту.
Анна фыркает:
– Как у тебя все легко! А куда мне в таком случае ехать?
– Домой к моей маме, – отвечаю я. – Адрес сейчас скину.
– Ладно.