Репетировать мы с Анной не репетируем. То есть не сразу.
Когда ее маленькая черная «тойота» с хрустом въезжает на нашу гравийную дорожку, я смотрю из окна второго этажа, как она паркуется, вылезает из машины и ошарашенно задирает голову.
Зрелище комичное: Анна, открыв рот, осматривает крыльцо вокруг дома, поднимает глаза к башенке, любуясь викторианским особняком, который папа выстроил для мамы, – со множеством окон, чтобы в доме было естественное освещение, – и обводит взглядом бессчетные деревья вокруг.
Наверное, Анна что-то прикидывает в уме и пытается вывести формулу моей жизни – ведь она уже видела папин дом-трейлер и мою старенькую зеленую машину. И это ей еще не виден оттуда красный спортивный автомобильчик, который я раздолбал через две недели после того, как мама с папой подарили мне его на шестнадцатилетие, – он так и стоит за старой папиной мастерской на задворках.
Анна все еще таращится на дом, оцепенев, и тут я выхожу из боковой двери на крыльцо.
– Да ты живешь в сказочном замке! – восхищается она. – Ты мне не говорил.
– А что я должен был сказать? – складываю руки на груди и прислоняюсь к белой балюстраде.
– Привет, меня зовут Уэстон. Я живу в сказочном замке в чаще леса. Хочешь посмотреть на него?
– Ага, и все было бы легко и просто?
Теперь она устремляет взгляд на меня и пристально рассматривает, словно изучает заново. Пристальнее, чем дом.
– Было бы легче, – шепчет она, и ушки у нее розовеют.
Смеюсь:
– Хочешь, покажу кое-что крутое?
Глаза у нее озаряются улыбкой раньше, чем все лицо.
– Ага, наступил момент, к которому нас годами готовили, внушая, как воздерживаться от секса? – шутит Анна. – «Кое-что крутое» – это твоя спальня в пустом доме, где нет родителей?
Она все так же улыбается, но голос у нее дрожит, и потому я безо всякого поддразнивания отвечаю:
– Конечно же нет! Я… – Беленые перила липнут к вспотевшим ладоням. – Я бы никогда не стал на тебя давить, сама знаешь, – серьезно говорю я. – Ну то есть… ты ведь это знаешь, верно?
Анна, похоже, не меньше меня радуется, что между нами беленые перила и полоса газона.
– Да, Уэстон, знаю, – отвечает она. Нервно сплетает пальцы, не смотрит мне в глаза. Потом едва слышно бормочет что-то невнятное, и, по-моему, вот что: – Тебе бы и не понадобилось на меня давить.
И впервые за все время пожар, который с новой силой вспыхивает во мне, вообще никак не связан с разводом, или с домом, или с чем-то болезненным.
Связан он с Анной – и только с Анной, с ее покрасневшими ушами, смущенными глазами. С тем, как она, расцепив сплетенные пальцы, потирает шею. И с тем, как понижает голос и, расхрабрившись, решается что-то сказать, но при этом ей недостает духу глядеть мне в лицо.
В этот миг мне хочется много о чем спросить, но я боюсь, что неверно ее расслышал, что это какая-то шутка мироздания, причем смешнее всего в ней я сам.
«Твои родители в свое время ощущали то же самое», – подсказывает внутренний голос.
От такого напоминания я мигом трезвею, отметаю все вопросы и поспешно возвожу преграды, которые уже помог было сокрушить. И делаю вид, будто фразу Анны не расслышал.
– Так что, показать тебе дом? – предлагаю я.
Если ее и задело, как я сменил опасную тему, она ничем себя не выдает. Бежит к машине за саксофоном, а потом вприпрыжку поднимается ко мне на крыльцо.
– Да, пожалуйста!
В дом мы входим через боковую дверь, потому что парадную – массивную, деревянную – никто никогда не использует. И попадаем прямиком в гостиную, а там – диваны с ярко-желтой обивкой в цветочных узорах, и бледно-зеленые стены, и рядом с лестницей самое главное – мой рояль.
Анна с расширившимися глазами направляется прямиком к роялю.
– Он гораздо больше, чем у Энди дома, – говорит она, бережно прикасаясь к самой крайней клавише справа.
– Потому что это концертный рояль, а у него, если мне не изменяет память, кабинетный.
– Красавец, – тихонько говорит Анна, беззвучно трогая другую клавишу. – А почему эта с трещинкой?
Я подхожу ближе, встаю рядом с ней и делаю над собой усилие, чтобы не возвращаться к тому разговору, от которого я ускользнул на крыльце, хотя так и хочется спросить: «А ты когда-нибудь?..»
– Слоновая кость, – показываю на клавиатуру. – Разумеется, инструмент отреставрирован. Ему больше ста лет. Мама все твердит, что пригласит реставратора починить эту клавишу, но пока я просто ее подклеиваю.
– Красавец, – повторяет Анна.
– Это точно, – соглашаюсь я. И старательно смотрю мимо нее, а то еще обвинит меня, что я развел сантименты.
Но рояль и правда красавец. Сколько часов я занимался за ним, на этой банкетке, сливаясь в единое целое с инструментом. Только теперь понимаю – да ведь я звал и все ждал, отзовется ли кто. И вот она здесь – Анна Джеймс, с лучистыми глазами, розовыми щеками. Она здесь!
Поднимаемся на второй этаж в мою комнату – тут обои темно-красные, с узором из старинных глобусов, а потолок сводчатый.
Анна тотчас направляется к письменному столу – он стоит перед двойным окном, и на нем, рядом с ноутбуком, красуются песочные часы из «Королевской власти».
– Что это?
– Старинные часы.
Анна закатывает глаза: