– Ну, пошли, что ли, – говорю я, и голос получается бесцветный.
– А как же мои…
– Оставь тут. – Я тру глаза, их так и жжет. – Потом заберем.
Анна молча выходит за мной через парадную дверь, спускается с крыльца, и мы идем к деревьям.
Вон он, домик на дереве, его уже видно.
– Ну Уэстон же! – восклицает она. Мы оба жмуримся от слепящего низкого солнца. – Что стряслось?
Не буду отвечать. Ни за что. Не могу. Не могу сказать Анне, как боюсь, что пройдет завтра и ей уже незачем будет оставаться со мной. Не хочу, чтобы она знала правду. Что бы я там ни плел про то, будто отношения вредны и недолговечны, на самом деле мне достаточно подумать, что я не смогу больше видеться с ней каждый день или больше никогда не притронусь к ее шее, к ее волосам, – и я просто умираю, умираю.
– Я знаю тебя, – шепчет Анна и легонько трогает меня за плечо. Такое знакомое нерешительное касание. Знакомое до боли. – Я. Тебя. Знаю!
В горле у меня застревает комок – ни туда ни сюда.
– Скажи что-нибудь, что знаешь, – прошу я. – Правду.
Анна мягко поворачивает меня за плечи к себе. Теперь мы стоим лицом к лицу, а спиной я упираюсь в ствол большого дуба.
– Я знаю – ты что-то недоговариваешь, – произносит она. – И это что-то каким-то образом связано… со мной?
В голосе ее вопрос, но в глазах вопроса нет, и взгляд она не отводит – смотрит мне в лицо.
– Теперь ты скажи что-нибудь, что знаешь. – Губы вздрагивают: не улыбка, скорее гримаса. – Правду.
Мысли у меня в голове так и теснятся, поэтому выбираю первую, которая просится наружу.
– Я знаю, что после завтрашнего дня все станет по-другому, – отвечаю я.
Лицо Анны не меняется.
– Что именно?
Я не могу смотреть ей в глаза. В эти бездонные и непостижимые карие глаза, которые пытливо глядят из-под длинных ресниц. И с любопытством приподнятые брови, и прядки каштановых волос, упавшие на лоб, и еще она побледнела – даже уши бледные.
Пытаюсь отвернуться, ускользнуть от ее пристального взгляда, но Анна крепко удерживает меня.
– Уэстон, так что станет по-другому?
В голосе ее тревога, поэтому я не сопротивляюсь, когда она поворачивает меня к себе, чтобы я смотрел ей в лицо. Неужели не понимает?
– Мы отыграем дуэт и… все станет как раньше, – выдавливаю я. – И нас больше ничто не будет связывать.
Анна хмурится. Любопытства на лице как не бывало. Всплескивает руками. Поправляет каштановый хвост. Роняет руки вдоль тела, сжимает кулачки, разжимает.
– О-о… – вырывается у нее. – Значит, когда мы на прошлой неделе сидели рядом в автобусе и ты меня обнимал, пока я спала, – это неважно, это ничто? И когда ты сейчас показал мне дом, да что там, всю свою жизнь – это тоже ничто и не считается?
Голос у нее жесткий. Но на что она рассердилась? Ведь я сказал правду!
– И это после того, как я тебе рассказала, что меня запихивают во френдзону и что я ее ненавижу, люто ненавижу?! И на этом – все? У тебя со мной – все? Ты об этом?
Если бы наш разговор был каруселью, то такой, у которой закоротило провода, и вот она кружится все стремительнее, и с нее вот-вот упадешь. Дьявольские карусельные лошадки взбесились и подскакивают вверх-вниз со скоростью света и еще быстрее.
– Ну так давай я скажу тебе, что я знаю, Уэстон, – напористо говорит Анна. – Что я поняла о тебе за эти две недели. Я поняла, что ты талантливый. Нет, правда, ты дико талантливый. Но, хоть я и не так талантлива, ты не обращаешься со мной как с тупенькой. Ведь ты еще и добрый. Сам ты такого о себе не думаешь. Потому что кто-то когда-то внушил тебе: ты слишком не похож на всех, а значит, можешь быть только странным. Но ты вовсе не странный! Ты… ты…
Анна переводит дух. Я открываю рот, но она подходит вплотную – немыслимо! – и прижимает палец к моим губам.
– Нет, – произносит она. – Я еще не договорила.
Отвожу ее руку.
– Теперь я скажу, что я о тебе знаю, – вклиниваюсь я. – Давай по очереди.
У нее в телефоне звенит напоминалка, но Анна, не глядя, сует руку в карман и отключает звук.
– И что ты знаешь?
Голос у нее как тогда, на прошлой неделе, после вторничной репетиции, когда я сказал: «Куда я тебе такой».
Усталый голос.
Одинокий.
Совсем как у меня.
И тут во мне расправляет крылья та крошечная часть моего «я», которую я упорно шугал прочь. Та, которая верит, будто у меня и правда получится быть с Анной Джеймс, удержать ее рядом. Да, она расправляет крылья. Чешуегорлый мохо вспархивает на изгородь неподалеку и смотрит на нас. И ждет.
– Я знаю, что я не по душе твоим родителям, – произношу я очень ровно, безо всякого жара. – И знаю: хотя ты говоришь, будто тебе наплевать на их мнение, это не так.
– Двойная порция, – прерывает меня Анна. – Теперь моя очередь.
Ну, она-то сообщила мне сразу тройную порцию, но я ее не перебиваю.
– Я знаю: ты вымучиваешь какие угодно предлоги, лишь бы выжать из себя, что у нас не получится… что мы с тобой не…
– Правду! – напоминаю я.
– Что у нас не получится быть вместе, – произносит она. В животе у меня вспыхивает огонь, но как же восхитительно звучит это «вместе» ее голосом!
Анна слегка приподнимает подбородок, будто ждет возражений. Но в глазах у нее надежда, что спорить я не буду.