–
–
–
В оркестровый зал я прихожу заранее – в нем тихо, пусто, призрачно.
Уэстон еще не появился, так что я достаю свой любимый мундштук и прилаживаю ко рту – пусть увлажняется, пока я до блеска полирую саксофон салфеткой.
– Судить вас я буду не по блеску начищенного инструмента, – раздается голос мистера Бранта, и я подскакиваю от неожиданности.
Я и не слышала, как он вошел из своего кабинета в зал.
Учитель улыбается мне.
– Дверь не была заперта, – объясняет мистер Брант. – Рад, что вам лучше, мисс Джеймс.
– Спасибо, сэр, – отвечаю я с мундштуком во рту. – Было расстройство пищеварения, ничего такого.
– Анна, почему бы вам не пройти ко мне в кабинет? Поставьте там пюпитры и стулья, если нужно.
– Мы уже выучили дуэт наизусть, сэр, – говорю я, натягивая лигатуру на трость и фиксируя ее на месте.
Улыбается мистер Брант едва заметно – в густую бороду.
– Тем не менее пройдем ко мне в кабинет и подождем мистера Райана там. Мисс Моу разбирает ноты для рождественской программы, но она в дальнем углу.
Кабинет у мистера Бранта размером с обычный школьный класс, вдоль стен встроенные шкафы, заставленные нотами, компакт-дисками и пластинками. На одной полке – ярко-голубой стеклянный кувшин, весь в гравировке, тут десятки имен: подарок от выпускников две тысячи третьего года. В кувшин насыпаны лимонные леденцы, но никто никогда не отваживается взять хоть один, потому что тогда мистер Брант прочитает нотацию, как сахар вреден для инструментов.
Здесь же хранятся разные награды, грамоты и призы, которые не поместились на полках в музыкальном зале или в парадных витринах в кабинете администратора, – они как попало втиснуты рядом с пачками документов, погребены под грудой листочков для заметок, – наград этих такое множество, что особого внимания они не удостоены.
Но сейчас они сыграли свою роль – напомнили мне, что оркестр «Энфилдские смельчаки» никогда не проигрывает – никогда и ни за что.
И я не собираюсь становиться исключением.
Мистер Брант восседает в своем кресле, точно монарх. Смотрит на меня всезнающим директорским взглядом, будто насквозь видит и всего лишь по виду моего саксофона может определить, сколько часов я потратила на репетиции.
– Рад, что вы пришли пораньше, – он указывает мне на одно из мягких кресел у стены. – Садитесь, пожалуйста.
Я послушно сажусь. Жалюзи на стеклянных стенах кабинета, увы, опущены, а я бы так хотела видеть, когда подойдет Уэстон, – но они опущены почти всегда. Наверное, даже терпеливому мистеру Бранту иногда хочется побыть одному в своем уголке.
– Рацио сообщил мне, что вы решили помогать Уэстону с уроками по разным дисциплинам, – начинает мистер Брант. – Это правда?
Я нервно ерзаю в кресле.
– Я просто его поддерживаю, но не знаю, насколько смогу вот прямо помогать ему делать уроки.
– Но он слушается? Сам он делает уроки?
Я недоуменно поднимаю брови:
– Простите, сэр, не поняла.
Мистер Брант что-то бормочет себе в бороду:
– Ладно, вот как мы с вами поступим. Вы будете и дальше помогать Уэстону с уроками – до конца маршевого сезона…
Долгая пауза.
– И? – спрашиваю я.
– И тогда к Уэстону не будет никаких вопросов на маршевых конкурсах.
Отношения у нас с мистером Брантом странноватые. В течение маршевого сезона я вижу его чаще, чем маму и папу. Я, как и все остальные оркестранты, как-то раз случайно назвала его «папа». Если у меня что-то случится, то, знаю, я всегда могу обратиться к нему, он выслушает и постарается помочь.
Он хороший учитель и хороший человек, который по каким-то неведомым причинам решил: преподавание стоит того, чтобы проводить бо́льшую часть времени вдали от жены и детей, обучая ораву потных старшеклассников играть музыку и в такт маршировать по полю.
Но я никогда не входила в число его любимчиков. Да и с чего бы?
Я новенькая, я дуреха, которая сунулась в оркестр в девятом классе, ничегошеньки не зная, и все время пытаюсь нагнать остальных.
К такой степени откровенности я не привыкла, и потому, обескураженная, отвечаю: