– И мне, и мне. – Энди тоже наклоняется к калькулятору. – Братья по фортепиано – в первую очередь, а пикколо – во вторую, чувак.
Уэстон слегка напрягается, потому что Лорен прижалась к нему с одного бока, а Энди с другого. Он вскидывает глаза на меня и изображает на лице комическое раздражение, а мои друзья тесно придвинулись к нему и спорят, кому из них Уэстон запрограммирует калькулятор первым.
– Эй, вы так его задавите, – говорю я.
Я смотрю на него рядом с Лорен и Энди – и мне даже становится легче дышать, хотя Лорен присутствие Уэстона все-таки нервирует. Но, когда он первым берет именно ее калькулятор, лицо у нее светлеет.
– Пропускаем дам вперед, – говорит он Энди.
– Сексизм! – возмущается тот. – Вот если бы ты соблюдал равенство, то бросил бы монетку или еще какой жребий.
Уэстон хмыкает и смотрит на меня:
– А пусть Анна решает.
– Ну конечно, сначала помоги Лорен, – откликаюсь я. – Если думаешь, что суп с мылом – это ужасно, боюсь даже вообразить, на что она пойдет, если я не отведу ей первую очередь.
– И не смей забывать, – грозится Лорен. Показывает Энди язык, он поднимает глаза к небу и поворачивается к Уэстону.
– Ох уж эти девчонки. Ты точно уверен, что хочешь завести роман с кем-то из них?
– Ну и кто теперь сексист? – негодующе восклицает Лорен.
Уэстон все не сводит с меня глаз и улыбается уголком рта – ему нет никакого дела, что Лорен и Энди препираются.
Где мы с ним сейчас – вот что я хотела бы знать. Может, отсюда, из этой точки после «успешного» прослушивания, одного прогула, пластиковых звездочек, мерцающих в темноте, мы сумеем отыскать путь дальше?
Туда, где сможем быть Анной и Уэстоном просто потому, что так хотим.
«Привет», – беззвучно говорю я ему.
«Привет», – отвечает Уэстон точно так же.
Он программирует калькулятор Лорен, потом Энди, потом протягивает руку к моему, и тут я говорю:
– А мой ты можешь запрограммировать завтра, когда я приду к тебе делать уроки.
От его пиратской улыбки у меня слабеют коленки. Хотя я и сижу на полу. Хотя на Уэстоне сейчас форменное пятничное поло.
– А сейчас нельзя? – усмехается он.
И весь остаток дня держится ко мне поближе – пока перед началом матча мы играем на стадионе школьный гимн, за ним спортивный, потом национальный. Я все время ощущаю тепло его присутствия – и когда мы играем на трибунах, и когда в перерыве между таймами выходим на поле и исполняем наш номер, и когда наша школьная команда сокрушает противника со счетом тридцать три – четырнадцать.
Отходит Уэстон от меня только один раз, когда к нашей оркестровой трибуне приближается его мама. Она стоит около мистера Бранта и ждет, чтобы Уэстон спустился и поздоровался с ней.
– Мам, – негромко говорит он, – секундочку.
Я уже видела ее раньше, но теперь, когда Уэстон стал моим Уэстоном, смотрю на нее совсем другими глазами.
Что-что? Твоим Уэстоном? Ты воспринимаешь его как собственность? Мысль эта застает меня врасплох, но я отгоняю ее и внимательно рассматриваю миссис Райан – элегантные брючки, хорошо скроенная блузка. Вид у нее такой, будто она только что со съемок этакого реалити-шоу про инвестиции. Такого, где она сидит бок о бок с солидными лысыми мужчинами в деловых костюмах и женщинами в замшевых туфлях и все они сражаются за благосклонность предпринимателя, готового вложить деньги в их идею. Как-то не вяжутся между собой ее короткая рыжая стрижка, нешуточно дорогие украшения с домом в викторианском стиле и сыном, который выше нее на голову или больше.
Ой, а вдруг после разговора с ней Уэстон помрачнеет и замкнется? Но нет, он возвращается довольный и успокоенный.
Об этом я спрашиваю его уже после матча – после того, как мы отнесли всю аппаратуру обратно в оркестровый зал, развесили пропотевшую униформу на вешалки, откуда она отправится в химчистку.
И вот мы с ним стоим рядом с моей машиной на парковке – она безлюдна, все энфилдцы уехали. Непривычно стоять на месте и ничего не делать, никуда не торопиться, не играть, не маршировать.
Хотелось бы мне знать, каково это – быть с Уэстоном Райаном и чтобы никуда не требовалось идти, по крайней мере не туда, откуда мы только что выбрались.
– Значит, это была твоя мама, – произношу я.
На Уэстоне его неизменная кожаная куртка. Хотя сентябрь уже берет свое и вечера стали прохладнее, но не настолько, чтобы ходить с длинным рукавом и уж точно не в кожаной куртке.
– Ага, – отвечает он. – Еле успела на матч. У нее самолет задержали.
Не зная, что на это ответить, я молчу.
– Смотри! – он показывает вверх, на россыпи звезд. – У нас одно и то же небо.
Запрокидывает голову – звезды видны отчетливо, хотя парковка залита ослепительным светом, который всегда врубают по пятницам на стадионе.
– Значит, ты все-таки получил мое сообщение, – говорю я, глядя на него, на то, как огни стадиона пронизывают ночь и озаряют его запрокинутое лицо. – Получил – и не ответил.
– Я уснул, – отвечает он и смотрит уже не в небо, а мне в глаза.
Не сводя с меня взгляда, роется во внутреннем кармане куртки и достает звездочку, которую я ему дала.