– Ты со своими двоюродными играл в солдатики часами, буквально часами. – С этими словами она выуживает из ящика пригоршню металлических фигурок. – Но тебе не по нраву было, что «они друг на друга злятся», и поэтому ты изображал, будто они играют вместе, а вовсе не идут воевать.
– Как это правильно! – смеется Анна.
Она вынимает солдатиков и раскладывает на цветастом покрывале.
– Хочешь поиграть? – поддразниваю я.
И ужасно удивляюсь, когда она отвечает:
– Ну… вообще, да.
Потом до меня доходит, что Анна просто хочет порадовать бабушку. Доходит, когда Анна устраивает игрушечную войну старенькому коту Руфусу – тому совершенно безразлично, что его спину превращают в посадочную площадку, а хвост объявляют армейской столовой. Бабушка делает вид, будто ушла и оставила нас наедине, но с громким шарканьем возвращается и, стоя в дверях, любуется, как мы играем.
– Спасибо тебе за это, – шепчу я Анне, когда бабуля снова уходит.
– За что? – спрашивает она. – За то, что моя команда одолела твою в гонке на трех ногах? Да на здоровье.
Я притрагиваюсь ступней к ее рождественскому носку, а она улыбается мне своей особенной задумчивой улыбкой. Не такой сияющей – скорее это полуулыбка, глаза немножко прищурены и смотрят куда-то вдаль.
– О чем ты думаешь? – спрашиваю я.
– Раньше мне казалось, что ты очень одинок, – отвечает она. – Я… я такого не ожидала.
– Правда?
– У тебя тут целая история жизни, эти воспоминания и игрушки и… Не знаю, почему мне казалось, будто ты внезапно возник из ниоткуда сам по себе. Но казалось. Как глупо.
Кот Руфус встает, потягивается, и пластмассовые солдатики ссыпаются с него на деревянный пол.
– Это не глупо, ведь я тебе ничего не рассказывал.
– Но почему, почему не рассказывал? – спрашивает Анна.
– Потому что теперь все не так, как было. – Я не хочу произносить слово «развод»: мне кажется дурным предзнаменованием говорить его при любимой. – Уже год все совсем не так, и я не знаю, осталось ли хоть что-то по-прежнему.
Говорю я это, понизив голос – незачем бабушке с дедушкой слышать, – и Анна подается поближе ко мне.
От ее волос веет фруктовым шампунем, и сеном, и проселочными дорогами, и ею самой, что главное. У меня голова идет кругом, все мысли исчезают, и я целую ее в ухо, легонько обвожу кончиком языка ушную раковину.
– Да Уэстон же! – пытается она вразумить меня, но со смехом. – Твои бабушка и дедушка в двух шагах, а ты!
– Они старые, но не дураки, – возражаю я. – И понимают, что, если такая хорошенькая девчонка пошла на меня войной в солдатики, значит, я беззащитен.
Целую Анну в шею, и у нее вырывается не то грудной вздох, не то смешок, который я просто обожаю.
Я бы и продолжал, но тут бабушка все-таки возвращается: она откопала в подвале еще целую коробку фоток и хочет показать Анне.
– Потом, – шепчет мне Анна. Встает, похлопывает меня по груди и слегка гладит, проходя за бабушкой к кухонному столу.
Если бы это потом было прямо сейчас!
Между тем оркестр вокруг нас все так же бурлит. Каждое утро нас с Анной разделяют метры и звуки, и наш дуэт уже никого не волнует, даже если Анна случайно сфальшивит, мы прогоняем все представление сотни раз.
– Конкурс близко, – то и дело напоминает мистер Брант.
Наступил тот этап оркестрового сезона, когда мы уже разучили движения, музыку, привыкли к концертному построению, и все-таки нас преследует ощущение, что до окружного конкурса нужно успеть еще уйму всего. Динамику, которую мы долго оставляли без внимания, то есть громкость той или иной секции, необходимо довести до ума, чтобы жюри сверху, с трибуны, услышало мелодию именно как надо. Все движения должны быть безупречно слаженными, трогаться с места мы все должны как один человек, четко, точно, зрелищно, и при этом плавно ступать с пятки на носок. День за днем приходится натаскивать Неумех, которые путают движения и шаги, и поэтому старшие уже устали твердить «Еще раз» не меньше, чем повторять элементы представления.
Тем не менее однообразие и четкое расписание как-то успокаивают. Мистер Брант постоянно зудит о том, как важно каждым шагом, каждым звуком поддерживать традиции и гордость школы, и все это так. Но какое-то особенное чудо – абсолютно точно знать, что тебе полагается делать, и выполнять это.
И еще лучше, когда ты не один, когда рядом девчонка в рождественских носках, скорая на улыбку и смех, – и тебе от нее тепло, она идет с тобой с репетиций, сидит под боком в оркестровом автобусе или на трибуне и заставляет горланить вместе с группой поддержки и всем оркестром. Глупо, но, когда я подпеваю, Анна улыбается до ушей, а потому отказать ей я не могу.