– У нас одно небо? – Она поднимает голову и тут же жмурится, потому что небо-то дневное и в лицо ей бьет ослепительно яркое техасское солнце.
– Поверю тебе на слово. – И я смеюсь.
Когда она крепко обвивает меня руками, я поворачиваю голову и целую ее – убедиться, что вчера был не сон.
– Я тебя поцелую еще раз, если дашь мне порулить, – с улыбкой говорит она, и мы трогаемся с места.
– Можешь порулить, – я понижаю голос. – Тебе можно все что хочешь. Без дополнительных поцелуев.
Она улыбается нежно-нежно и целует меня в лоб.
– Мне просто нравится целоваться. А теперь давай-ка подвинься. Ты водишь слишком медленно!
Страх, что теперь близость разлучит нас, что я погублю Анну, никуда не делся, но стремительная езда – и тем более ее звонкий восторженный смех – заставляют забыть о страхе.
То невозможное будущее, которое я лишь робко пытался представить, принимает отчетливые очертания – вот оно, и в нем Анна со мной, улыбается, носит рождественские носки и просит меня весь год играть рождественские гимны на фортепиано, а я прикидываюсь, будто терпеть такое не могу, но на самом деле обожаю. Обожаю.
Вскоре у нас выстраивается привычный распорядок: Анна ускользает от родителей ко мне, но иногда проводит вечера дома, чтобы предки ничего не заподозрили. В такие дни время тянется целую вечность, каждая секунда без Анны мучительна, и заглушить эту муку помогает только музыка – только сидеть за роялем и сочинять дальше мелодию Анны.
И еще в нашей новой жизни есть поцелуи. Они нам в новинку, они чудесны, они затягивают. Как нам заниматься хоть чем-то еще, скажите на милость? Как вообще можно заниматься чем-то еще, если с тобой та, которая целуется с таким же удовольствием, как ты сам?
Но Анна добивается, чтобы мы занимались делом. Она делает перерывы в поцелуях – достаточно долгие, чтобы я не выпадал из плана домашки. План ужасно подробный, расписан на листочке, но, как я ни стараюсь, мне не разобраться в стрелочках и загогулинах. Анна же уверяет, что благодаря ее плану я прорвусь на высоты успеваемости и к окружному конкурсу у меня будут уже хорошие, а то и отличные оценки. На ее плане я четко различаю только одно – большую ярко-розовую звезду, которая нарисована рядом с контрольной по естествознанию – через две недели. Эту контрольную мне необходимо выполнить на отлично, и тогда оценки получатся ровно такие, чтобы меня допустили к окружному конкурсу.
– Мои учителя думают, будто из меня изгнали демонов, – сообщаю я Анне однажды в среду вечером. Мы сидим в папином трейлере, а предполагается, что поехали на собрание молодежной группы. – Миссис Лонг говорит, мои оценки по литературе подскочили до небес. Грозится, что даст мне список дополнительной литературы, а то вдруг я заскучаю, не приведи Господь.
– Да ты полюбил учебу, – с улыбкой говорит Анна.
– Нет, я с трудом выношу домашку, а люблю я тебя, – произношу я и откладываю учебник по математике.
Анна, которая сидит рядом со мной, замирает:
– Ты что… ты только что признался мне в любви, пока мы делаем уроки?!
– Да, потому что и правда люблю тебя. – С этими словами до меня доходит: а я ведь вовсе не волнуюсь, что, раз она так поразилась, значит, она-то меня не любит. – Ты ведь тоже меня любишь.
Лицо у нее изумленное, я смеюсь, перегибаюсь через стол и закрываю ей рот поцелуем.
С Анной все происходит так стремительно. Она по-прежнему Приключение – может, даже больше, чем раньше. Вот мы мчимся на квадроцикле, потому что я взмолился: хочу перерыв в учебе. И теперь Анна, пугающе осмелев, гонит вперед и входит в повороты так, будто родилась с мотором под ногами. А вот мы уже сидим на полу гостиной в доме у бабушки и дедушки и на кровати разложен примерно миллион моих фотографий.
– Тут он с дедом на нашем старом красном «шевроле», – объясняет бабушка Анне, а та подобающим образом ахает и охает.
Бабушка радуется от души.
– Только посмотрите, какой Уэстон беленький! – Анна показывает на одну из фоток. – У него и сейчас светлые волосы, но тут он вообще платиновый блондин.
– Маленький ангелочек, – с любовью говорит бабушка и придвигает поближе другую фотку.
Дедушка дремлет в кресле в соседней комнате, так что, пока бабушка делится с Анной воспоминаниями, мне-то поговорить не с кем. Пожалуй, надо подкинуть им пищу для разговоров – быстрее управятся и Анна снова будет моя. Так что я иду в крошечный чулан и проверяю, все ли коробки с фотками вытащили.
И там, в чулане, меня одолевает смех.
– Что ты там нашел, Уэстон? – любопытствует бабушка.
Мне ее слышно плохо, потому что я ввинтился между толстыми пальто и картонными коробками и извлек наружу пластиковый ящик с игрушками.
– Ба, ты их все сохранила, что ли? – спрашиваю я, возвращаясь в комнату.
– А что это? – Анна расчищает место на покрывале и заинтересованно пролезает у меня под рукой, чтобы заглянуть в ящик. – Ух ты, вертолет!
– Да еще какой – у него винты крутятся! – хвастаюсь я. – Ну или раньше крутились, когда я был маленький.
Фотографии забыты, бабушка подсаживается на наш край кровати, улыбается.