– Ты носил ее с собой? – с восторгом спрашиваю я. – А что у тебя еще в карманах?
На губах его снова появляется пиратская улыбка, ленивая и снисходительная, а я уже стою вплотную к нему и ощупываю куртку. Пальцы бегают по грубой коже, скользят по гладкой подкладке, ноготь случайно цепляется за какую-то ниточку.
Внезапно я прихожу в себя. Что я делаю?
Уэстон сейчас совсем близко – как вчера вечером, когда мы прощались перед его домом. Он удивлен и, кажется, немного насторожен.
– Прости, – шепчу я.
– Да я совсем не против, – произносит он. Тихо-тихо. – Вот если бы я смог посадить тебя в один из этих карманов, то всегда и везде носил бы с собой.
Сердце у меня пускается вскачь, и его стук громко отдается в ушах.
– А я совсем не против везде быть с тобой, – отвечаю я. И на всякий случай спрашиваю: – Тебя от меня не воротит? Ты не… ты не из жалости, не потому, что я рассказала тебе про френдзону и прочее?
Уэстон прерывает меня поцелуем. Я целуюсь впервые, сравнивать не с чем, но все равно я понимаю: поцелуй получается прекрасный. Замечательный. Ровно такой, каким заканчиваются фильмы и начинается «и жили они долго и счастливо».
Я всегда боялась: а вдруг, когда эта минута настанет, я не буду знать, что делать? Вдруг, когда кто-нибудь до меня снизойдет, я все испорчу – вялыми губами или чрезмерным пылом?
Уэстон тихонько рычит, и я понимаю, абсолютно точно понимаю, что тревожилась зря.
Последняя внятная мысль: «А на вкус его поцелуй лимонный и шоколадный», после чего никаких мыслей у меня не остается, кроме одной-единственной: целоваться дальше и не останавливаться.
Когда нам наконец удается расцепиться, дышим мы тяжело. Оказывается, я сжала в кулаке подкладку его куртки, а ладони Уэстона обхватили мою шею и подбородок.
– Ну, и как насчет «куда я тебе такой»? – спрашиваю я, переводя дыхание. – И моих родителей? И…
Уэстон снова целует меня, – так, будто задыхается, или умирает от жажды, или мы остались вдвоем на этом свете – в общем, годятся все сиропные фразы из книжек.
Головокружительно. Необратимо.
Я твердо знаю, что теперь обратной дороги нет.
Когда я вхожу в дом, мама с папой еще не спят – сидят рядышком на диване перед телевизором. У мамы волосы закручены в полотенце после душа, и, когда тюрбан съезжает папе на плечо, тот сдвигает его.
– Привет, Анна, – говорит папа. – Все отлично получилось, да?
– Ага, – отвечаю я, и на долю секунды у меня возникает мысль, что это он про поцелуй. – Да, все было замечательнее некуда. На следующей неделе уже встраиваем концертный номер, и тогда программа будет на две трети готова.
– Миссис Андерсон сказала, что ты сегодня успешно прошла прослушивание, – хитро говорит мама, будто я скрывала новость, чтобы объявить ее как можно торжественнее.
– Да, прошла. И отыграла хорошо, – отвечаю я.
Папа довольно щурится.
– Мы так гордимся тобой, Плюшенька. Мы знали, что ты справишься.
– Спасибо, пап.
– Не забудь: завтра утром в десять мы все едем на танцевальное представление Дженни, – напоминает мама. – Ей надо быть там пораньше, чтобы размяться.
– Хорошая мысль, – произношу я. – Спокойной ночи.
Душ я принимаю торопливо и голову мою кое-как, смешав в ладони шампунь и кондиционер, лишь бы побыстрее управиться.
Мне не терпится поскорее остаться одной в своей комнате и смотреть на звездочки на потолке. Не терпится написать Уэстону Райану сообщение и выяснить, благополучно ли он доехал домой и думает ли обо мне, как я – о нем. Я хочу поскорее записать все в дневник: как у Уэстона перехватило дыхание, когда я ответила на поцелуй, и как он нежно и настойчиво притягивал к себе мою голову – записать все-все.
Но гадать, думает ли он обо мне сейчас, даже не приходится. Когда я выбираюсь из ванной, меня уже ждет сообщение в телефоне. Фотография.
Одна-единственная звездочка, наклеенная на потолок, едва-едва мерцает в темноте.
«Как хорошо быть под одним небом с тобой».
Мысль о субботе, когда нет ни школы, ни оркестра, зато сплошная Анна, прямо опьяняет меня. Я изнываю от нетерпения, пока дожидаюсь ее. Мы погоняли с Рацио в «Королевскую власть», но и это не особенно отвлекло мои внутренние часы – они отсчитывали секунды до приезда Анны.
Она не говорит мне, что наплела родителям на сей раз, лишь бы уехать в середине субботы, а я и не спрашиваю.
– Как прошло представление? – интересуюсь я, пока мы идем к квадроциклу.
– Скукотища, – отвечает Анна. – Но Дженни станцевала правильно, ничего не перепутала – значит, видимо, все удачно. Малышня была очень славная. Один из малышей шлепнулся и разозлился и весь остаток представления сидел и дулся в углу сцены, пока остальные танцевали.
– В общем, небезнадежно?
Анна пожимает плечами. Неужели вчерашний вечер мне причудился? Или она жалеет, что я ее поцеловал? Или…
– Лучше бы я провела это время с тобой, – произносит Анна и смотрит мне в глаза без малейшего смущения.
– Ну вот – сейчас ты тут. – Я улыбаюсь и взлетаю на сиденье квадроцикла.
Она улыбается в ответ так, что у меня захватывает дух.