Крылья на двоих полностью

И не могу отказать, когда она сидит на полу, прижавшись к моим коленям, а я играю на рояле с клавишами из слоновой кости, и Анна кладет подбородок мне на бедро, и от этого я не в состоянии как следует сосредоточиться на «Морских пьесах»[6]. И часть, где шторм, играю гораздо громче, чем обозначено в нотах, и в кои-то веки не пытаюсь излить ярость и горе, но вместо этого вкладываю в музыку то жгучее желание, которое разгорается от прикосновения Анны, от того, как ее волосы рассыпались по моим коленям.

Из-за этого каждая нота получается более гулкой, но Анна, похоже, ничего не замечает – лишь чертит пальчиком узоры на моих джинсах.

И я счастлив.

Вроде бы мало что изменилось – родители все так же в разводе, меня по-прежнему донимают учителя, я по-прежнему гадаю, может, я вообще неправильный и дурной, – и при этом все-все-все изменилось оттого, что Анна здесь.

И поэтому остальное уже не имеет значения.

На пляже в Мехико я забрела так далеко от родителей и Дженни, что вокруг только песок, океан и еще на расстоянии светятся огни нашего отеля.

Из темноты возникает какой-то старик. Я уже достаточно большая и потому знаю: возможно, он опасен; но еще слишком маленькая и потому верю: уж со мной-то ничего плохого никогда не случится.

– Твоя семья, – произносит он. – Они тебя ищут. – Указывает в сторону отеля, добавляет: – Я тебя провожу.

И я не возражаю.

Он ковыляет так медленно, что я сбавляю шаг.

– Вы здесь живете? – спрашиваю я.

– Я живу везде, – отвечает старик. – Но сегодня – здесь.

И произносит эти простые слова как-то так, что у меня замирает сердце, точно он не из нашего мира. Мне не терпится поскорее записать все это – и как мерцают звезды, и как прибой набегает на песок у наших ног.

Но вот меня нагоняют родители, и все волшебство рассыпается: от их «Как ты могла?» и «Где тебя носило?» просто в ушах звенит.

И потом вместо того, чтобы описать чудо, я пишу о том, как прекрасное воспоминание портится от того, что последовало за ним. Как ничего на свете не сохранишь неприкосновенным и незапятнанным.

Мой Уэстон пишет записочки и подсовывает мне в нотную папку, чтобы я отыскала их потом. Мой Уэстон обещает сыграть мне на рояле любую песню, какую пожелаю, и не просто сыграть, а подобрать на слух, лишь бы Анна явила божескую милость и, пожалуйста, ну пожалуйста, не мучила его и не усаживала за математику – ему предстоит контрольная. Мой Уэстон неохотно мирится с вечными подколками Энди, но просит Рацио: «Будь так добр, отвали на…», когда тот начинает подкалывать меня. Мой Уэстон вот прямо берет и извиняется, если у него вырвалось бранное слово, и клянется, что старается отучиться от дурной привычки.

Мой Уэстон истерически хохочет, когда я пытаюсь доказать, что у меня нет аллергии на ругательства, и для этого произношу одно из них вслух, но так, что звучит оно как-то сдавленно и смешно.

Пусть мне приходится кормить родителей то враньем, то недоговорками, пусть эта необходимость лгать грызет меня все сильнее, но я не могу без Уэстона.

Я открываюсь ему однажды вечером, когда мы припарковали квадроцикл в чистом поле, чтобы полюбоваться звездами, когда октябрь уже стучится в дверь к сентябрю и ночи стали холоднее.

– Вечно ты без куртки, ну вечно, – произносит Уэстон, чувствуя, как я дрожу, прижимаясь к нему. Снимает свою кожанку и укутывает меня.

Я втягиваю ноздрями запах кожи и лимона и тот особый аромат Уэстона, для которого и слов не подберешь.

– Подозреваю, что ты нарочно, – игриво говорит он.

– Конечно, еще как нарочно, – соглашаюсь я. – Я вообще подумываю сжечь всю свою одежду с длинным рукавом, и тогда ты всегда будешь отдавать мне свою куртку.

– Тогда окружающие решат, что ты со странностями, – откликается он и целует меня в шею, как раз над воротником куртки. – Поверь, у меня богатый опыт.