Уэстон изнемогает, если не прикасается ко мне каждую секунду. Да, он такой, я уже поняла. Он все время меня трогает. Но он касается меня не как собственник. Скорее будто хочет доказать себе, что я все еще здесь. Для Уэстона я – чудо, которому он не устает удивляться.
– И буду, и буду со странностями, если могу быть такой с тобой.
– Возможно, нас таких будет всего двое в целом мире, – отвечает он и устраивается так, чтобы нам было удобнее глядеть в небо. – А тебе не будет одиноко?
Мы не единственные в мире со странностями. У всех свои тараканы, и я надеюсь: Уэстон понемногу это осозна́ет – то, что он не так уж одинок, как ему казалось.
Но еще я понимаю, что именно он хочет услышать, что́ ему необходимо услышать.
И хотя насчет одиночества и того, что он один такой со странностями, Уэстон заблуждается, то, что я произношу дальше, все-таки правда:
– С тобой мне никогда не будет одиноко.
Я убеждаюсь, что так оно и есть. Тени меня больше почти не преследуют, их маслянистые пальцы – все равно что далекие грозовые облака, которые маячат где-то на горизонте. А по ночам, когда я уже засыпаю, усталая, океан у меня в голове не выплевывает на берег напоминания обо всех моих ошибках и промахах. Нет, он шепчет про Уэстона. И только про Уэстона. Моего Уэстона.
– Скажи мне что-нибудь, что ты знаешь, – выдыхает Уэстон мне в ухо.
– Я знаю, что для некоторых из нас жизнь – это отрава, – произношу я. – И мы все ищем и ищем противоядие, чтобы спастись.
Звучит нелепо, но меня это не волнует: Уэстон все поймет, для него в моих словах никогда нет ничего непонятного или отвлеченного.
– По-моему, ты ошибаешься, – откликается он. – Думаю, мы ищем противоядие, потому что хотим жить – и прожить подольше.
– Но зачем это нужно, если мир – отрава? – спрашиваю я – не потому, что не согласна, а чтобы услышать его ответ.
Уэстон молчит. Молчит долго. Наверное, именно поэтому я его и люблю, а остальные побаиваются. Молчуны и тихони в Энфилде редкость. Молчаливость в Энфилде дает пищу для пересудов, которые заполняют ту пустоту, что образует твое безмолвие. Для энфилдцев молчаливость – вовсе не признак размышлений; для них она свидетельство, что ты упорно не вносишь свою лепту в мешанину бесчисленных слов, которая клубится и заполняет весь город и всегда управляет им.
Но Уэстону безразлично, что там о нем думают.
А может, и небезразлично, но он отыскал противоядие.
– Я думаю, мир делает нам больно тысячью способов, – говорит он, дыша мне в ухо. – Но еще я думаю – противоядия помогут тебе забыть о том, что яд вообще был.
В голосе Уэстона звучит такая невыносимая печаль, что я поворачиваюсь в его объятиях, пригибаю его голову к себе и мгновение-другое мы неуклюже тычемся губами в губы и только потом у нас получается перевернутый, но все равно восхитительный поцелуй.
– Мы можем быть противоядием друг для друга, – произношу я.
Все идет прекрасно – даже слишком, слишком прекрасно, – но ровно до того дня, когда я появляюсь на большой перемене в столовой и вижу, что Лорен и Энди сидят за столом без Кристин. Может, ей поплохело после репетиции и она отпросилась домой? А, нет, вон же она – села рядом с Джессикой через несколько столов.
– Она что, нас бросила? – спрашиваю я. – Ох уж эти новички, сплошная неблагодарность.
Я торопливо вынимаю коробку с ланчем – перекусить надо как можно быстрее, чтобы поскорее помчаться в музыкальный зал, и тогда получится выкроить хвостик от большой перемены и на десять минут увидеться с Уэстоном. Так что не сразу замечаю, какое у моих друзей выражение на лицах.
– Эй, вы чего? Кто-то умер? – спрашиваю я. – Что происходит?
Энди открывает было рот, но Лорен пихает его локтем.
– Мы о тебе очень-очень беспокоимся, – заявляет она.
Внутри у меня все ощетинивается. Кладу сэндвич на салфетку.
– Из-за Уэстона? Я думала, вас уже отпустило на его счет.
– Да, но… – начинает Энди, однако Лорен снова тычком заставляет его умолкнуть.
– Мы крайне обеспокоены другим – ты не сказала родителям, что́ у тебя с ним.
– Если «что у тебя с ним» означает «встречаешься», – говорю я, и сердце у меня подскакивает, – тогда да. Но не пойму, какое вам дело.
– Мы ведь твои друзья, – напоминает Лорен.
– Но мы с ним встречаемся уже две недели. Чего вы вдруг разволновались?
– Потому что Лорен обо всем рассказала своей маме, – выпаливает Энди, прежде чем та успевает его остановить. Лорен пихает его так, что крепкий, спортивный Энди чуть не падает со стула: у нее-то руки сильные, она же пловчиха.
– Энди! Я же предупреждала, что сама ей расскажу!
– Анне необходимо быть в курсе, – Энди кивает на меня. – Мы же не стучим на нее втихаря. Вот мы и говорим все прямо сейчас, тогда она успеет сознаться своим предкам до того, как им сообщит твоя мама.
Лорен поворачивается ко мне, сложив руки на груди.
– Слушай, ну извини. Я нечаянно проболталась.
И такой безразличный тон! Он приводит меня в бешенство.
– Как это так нечаянно? – спрашиваю я.
Лорен закатывает глаза к потолку.