– Ты же знаешь мою маму. Она рассказывала, что есть план посадить новое Мемориальное дерево – это уже Трижды Мемориальное. И говорит – надеюсь, Уэстон хоть это не сломает. А я говорю… – она осекается.
– А ты сказала маме, что он этого бы никогда не сделал? Что ты познакомилась с ним поближе и уверена – она ошибается?
– Не совсем, – отвечает Лорен, и наконец-то у нее хватает совести выглядеть пристыженной. – Но я сказала: вряд ли он такой уж плохой, раз встречается с Анной.
– Ладно. Но ты знаешь мою маму, – с нажимом говорю я. – Она просто убьет меня за то, что я встречаюсь с Уэстоном и ни слова не сказала ей и папе. Все, мне конец! Мне кранты! Как ты могла так поступить со мной?
– Я нечаянно! – повторяет Лорен, но так громко, что Кристин встревоженно оглядывается. – Ты не подумай, нарочно я бы не стала.
– Но нарочно промолчать ты тоже не смогла, – сквозь зубы говорю я. Годами накопленные огорчения и обиды поднимаются в душе, застилают глаза пеленой, и тени шепчут мне: «Да разве Лорен вообще была тебе подругой?»
Нелепость какая. Конечно, она моя подруга. Просто она ужасно загружена, поэтому мы не из подружек-неразлучниц, вот и все.
И тут сквозь горячую пелену гнева мне на ум приходит мысль: да если Уэстон чувствовал хотя бы капельку того, что я чувствую сейчас, до чего же ему было одиноко!
Мне за него невероятно обидно, до боли. Страшно подумать, как такое копится, копится и со временем на тебя действует.
– Я никогда не соглашалась врать, чтобы тебя прикрыть, – продолжает Лорен. – Ты никогда не просила, чтобы я соврала ради тебя!
– Настоящим друзьям о таком просить и не приходится. – Я стараюсь обуздать гнев, но сил на это нет, и все же заставляю свой голос звучать ровнее. – Но ладно. Что есть, то есть. Я все равно собиралась сказать родителям уже совсем скоро. Они бы все равно меня вычислили.
Лорен это немного успокаивает, она поудобнее устраивается на стуле и вонзает вилку в свой салат с макаронами.
Ланч мы доедаем в молчании. Мне не заставить себя пойти в оркестровый зал как ни в чем не бывало, поэтому, когда раздается звонок на урок, Уэстон уже ждет меня у лестницы, прислонившись к перилам, и на лице у него робкая, встревоженная улыбка.
– Ничего не случилось? – спрашивает он.
Я утыкаюсь головой ему в грудь и бормочу:
– Все нормально.
– Точно? – настаивает он.
– Да, просто я устала.
– Анна, я знаю, что ты лжешь. – Тон у него сухой.
– Не знаешь.
– Нет, знаю. Ты не пришла в оркестровый зал… и у тебя губы дергаются, когда ты лжешь.
– Тебе мои губы не видно, – бубню я ему в рубашку.
– Я. Тебя. Знаю.
Он легонько гладит меня по затылку, и от этого по спине бегут мурашки.
Вот чего я боюсь! Боюсь, что он уже все узнал, что нас обоих раскрыли, что совсем скоро тайное станет явным, мне придется сознаться родителям, придется объяснять маме, что я запала на мальчика, которого обещала не любить. Мальчика, которого и мама, и вообще все игнорируют как пустое место только из-за дурацкой кожанки и дурацких сплетен про Дважды Мемориальное дерево – причем эти сплетни до сих пор так и ходят!
Но сейчас середина школьного дня, и мне не до того, чтобы разбираться со всем этим.
– Мне надо на урок, – бормочу я. – Потом увидимся, ладно?
Мы отрываемся друг от друга. В глазах у Уэстона тревога, но он целует меня в лоб.
– У тебя лицо красное, – шепчет он.
Над головой у нас звенит второй звонок.
На уроке математики я на Лорен не смотрю.
Этим вечером вместо того, чтобы ускользнуть к Уэстону, я остаюсь дома.
Говорю маме и папе, что мне сегодня никуда не надо, и они на радостях объявляют вечер настольных игр. Вне очереди.
– Плюшечка, выбирай, во что будем играть. «Яблоки к яблокам»? Покер на костях? «Монополия»?
– Ой нет, только не «Монополия»! – скулит Дженни.
У меня щемит сердце. До чего они все рады, что я в будний вечер – и вдруг дома.
– Решай, Дженни, – предлагаю я.
Она останавливается на «Яблоках», и мы по очереди читаем прилагательные с карточек и хохочем, старательно подбирая к ним существительные. Надеюсь, никто не слышит, что смех у меня натужный и надтреснутый, – потому даже я это прекрасно слышу.
Глупо тянуть время, убеждаю я себя. Надо признаться им прямо сейчас, когда мама заливисто хохочет, потому что папе выпала карточка с прилагательным «сексуальный» и Дженни зажимает уши и мычит.
Глупо – но я позволяю себе вольность и воображаю Уэстона здесь, с нами за столом, в призрачном кресле, которого на самом деле нет, потому что стол рассчитан на четверых. Нет, нельзя, хватит.
Может, я уже навострилась лгать, но никто не замечает, как я погружена в свои мысли. Никто не приходит пожелать мне спокойной ночи, когда я лежу в постели, беспомощная перед тенями, а они расползаются по стенам и поглощают звезды на потолке, и я не сопротивляюсь волнам, которые смывают меня в океан.
Завтра я все скажу маме и папе.
Завтра, после еще одного дня с Уэстоном.
От него приходит сообщение: «Как ты, все хорошо?»
«Справлюсь, все будет хорошо, – отвечаю я. – Увидимся завтра утром».