В ответ от него приходит гифка: рождественская елка радостно крутится вокруг своей оси. И подписано: «Я хочу сделать каждый твой день праздником».
«И я», – отвечаю я.
«Каждый день лучше, потому что в нем есть ты», – пишет Уэстон.
Боль в груди отпускает, и я наконец плачу – в подушку, чтобы никто не услышал.
День и ночь я пылаю из-за Анны, сгораю по ней. Когда мы в разлуке, мне трудно дышать, будто в легких не хватает воздуха.
Вчерашний день был просто пыткой.
Она не пришла в оркестровый зал после большой перемены, и после школы мне тоже не удалось с ней побыть: ей надо было провести вечер дома и…
Черт!
Что-то не так. Что-то стряслось. Последние двадцать четыре часа у меня в голове крутились только ругательства, хотя я и обещал Анне отучиться от ругани.
Черт. Вот же черт!
Утром я подлетаю к ее машине, не успела она еще открыть дверцу, и гравий на маминой подъездной дорожке скрипит у меня под ногами.
– Ну, так что стряслось? – выпаливаю я, как только она приотворяет дверцу.
– Ничего.
А глаза красные, явно плакала.
– Да Анна же!
Вздыхает, проходит мимо меня к парадной двери, в гостиную, прямиком к роялю. Пробегает пальцами по клавиатуре. Мама не в командировке, но, о счастье, она на весь день укатила в книжный клуб и по разным делам и чем она там еще занимается, когда не на работе.
– Не хочу тебе рассказывать, – произносит Анна.
Наверное, дело совсем хреново.
– Ты заболела? – я подхожу вплотную и смотрю на ее макушку, а она все перебирает клавиши.
– Что? Нет.
– Ты уезжаешь?
– Нет!!! – бьет по самой басовой клавише. И еще раз.
Я ерошу волосы:
– Ну скажи же мне. Ну пожалуйста. Я тут чуть не умер.
Анна шарахает растопыренной ладонью по клавиатуре – ладонь маленькая, не много же клавиш ей удалось нажать.
Я закрываю глаза и очень, очень стараюсь не показать охватившую меня панику. Анна научилась до ужаса точно понимать любое мое выражение лица, а я не хочу, чтобы она знала, что все это меня просто убивает.
Вдруг мне в голову приходит дурацкий чешуегорлый мохо. Что бы он предпочел? Неделю, может, месяц с птицей своей породы, даже если бы знал, что в конце им придется разлучиться? Даже если бы мохо знал, что потом он снова останется один-одинешенек?
Шаблонный ответ – да, конечно, лучше любить и потерять, чем вообще никогда не любить. Но это действительно правда или просто все повторяют, надеясь, что оно станет правдой?
Смотрю на склоненную каштановую головку Анны. Думаю о том, что мог бы вообще не узнать ее и, пусть даже сейчас нашим отношениям конец, я все равно не хочу такую реальность, в которой не знаком с Анной.
– Скажи мне что-нибудь, что знаешь, – шепотом прошу я. – Правду.
Голос у нее словно затуманенный.
– Мне плевать, какие у меня будут неприятности. Оно того стоило, – отвечает она. – Если ты спрашиваешь об этом. Ты ни секунды не сомневайся.
К глазам у меня подступают слезы.
– Мне только жаль, что у нас было совсем мало времени, – продолжает она. – Мне бы все равно пришлось сознаться им в конце концов, но я не… я не знаю, как они себя поведут.
– А какой запас времени ты бы хотела? – тихо спрашиваю я. – Ну, если бы от тебя зависело?
Глаза у нее ослепительно лучатся, хотя в них и стоят слезы. Мне даже хочется отвести взгляд, но я, к счастью, сдерживаюсь, и в этот миг она говорит:
– Вечность.
– Вечность в Энфилдской школе? – у меня перехватывает дух. – Вечность в выпускном классе? Или вечность вообще?
Она щурится.
– Ты меня знаешь. Как, по-твоему, что я предпочту?
Чтобы узнать это, я веду ее в домик на дереве. Невероятно: Анна Джеймс лежит под хрустким синим небом и ее длинные волосы растеклись по сучковатым доскам ровно там, где обычно сидит Рацио, когда он у меня в гостях.
Мы говорим о вечности, о том, какая она, как распробовать ее, но ведь и слов не найти, чтобы описать ее вкус.
Я рассказываю Анне про школу в Блуме, о том, как однажды в выходной шайка ребят из оркестра напилась на какой-то своей вечеринке и завалила меня сообщениями, что я псих, а то и сатанист. Рассказываю о том, как девчонка по имени Рут, в которую я втайне был влюблен, на следующее утро написала мне сообщение с извинениями, но кончалось оно так: «Надеюсь, ты обретешь Иисуса, иначе ты, скорее всего, попадешь в ад. Серьезно». А в конце стоял эмодзи – ручки, сложенные в молитве.
– Не могу поверить, что кто-то способен на такую жестокость! – говорит Анна, и тогда я показываю ей скрины сообщений – так и не смог заставить себя их стереть.
– Сейчас буду ругаться, – объявляет Анна, прочитав сообщения дважды. Встает и раскачивается, будто пытается перегнать все злые чувства из сердца в горло.
Я выхватываю свой мобильник из ее намертво стиснутых пальцев.
– Только не грохни мой телефон, – прошу я.
– Это… – она делает глубокий вдох. – Они просто распоследние, Уэстон. Хуже некуда.
– Значит, ты так представляешь себе ругательства? – я смеюсь.
Анна тычет в меня пальцем.
– Нечего смеяться, – грозно говорит она. – Это серьезно. Ты не… Уэстон, обещай, что не будешь верить ни слову из этой чуши… из того дерьма, которое они тебе понаписали.