Крылья на двоих полностью

– Вот! – гордо говорю я. – Знал, что ты сможешь. У тебя есть задатки.

– Да для них никаких ругательств не хватит! – мрачно говорит Анна, и сердце у меня тает оттого, что она так разъярилась из-за меня.

– Слушай, ну, напились, бывает. Когда напиваются, всегда шлют другим идиотские сообщения.

– Это другое, – возражает Анна.

Наклоняется ко мне. Я-то подумал – хочет забрать мой телефон и стереть те скрины. Но нет, она берет мою голову в ладони и говорит:

– Никогда. Ни на минуту. Не смей. Не позволяй никому внушить тебе, что ты плохой, потому что не похож на других. Не смей, понял?

Это так потрясающе, когда на тебя обрушивается страсть Анны Джеймс. Словно прыгаешь в ледяную воду после сауны. Словно смотришь вниз с вершины самого высокого здания в мире, и где-то в мозгу у тебя свербит – а что, если сигануть с такой высоты, каково будет?

Она – Приключение, яростная буря, которая приключилась со мной, буря, заключенная в человеческую оболочку. Дурак тот, кто смотрит на нее и видит только маску, которую она носит.

Я тоже беру ее лицо в ладони.

– А ты никому не позволяй внушить тебе, что не умеешь, – говорю я. – Ни за что и никогда не позволяй говорить тебе, что ты не можешь жить, как мечтаешь.

Завтра все будет иначе. Завтра на нас обрушится лавина особо ценных мнений о том, с кем Анне надлежит встречаться и что мне позволено делать.

Но у нас есть сегодня. И это гораздо больше, чем я вообще надеялся.

Когда мы целуемся, непонятно, кто начал первый.

Чешуегорлый мохо прыгает с ветки на ветку и молча наблюдает, как мы спускаемся на землю и уходим – рука в руке.

Как-то раз мы бродили по уединенному каменистому пляжу где-то в Вашингтоне, а может, Орегоне. Мы с Дженни спотыкались о камни, черпали кроссовками ледяную воду и взвизгивали, когда волны прибоя, мерно набегая на берег, рассыпались пенными гребнями и обдавали нас брызгами.

– А откуда вода знает, как это делать? – спросила я папу, когда он нагнал нас.

– Что?

Я показала на волны:

– Откуда вода знает, как приливать и отливать?

– А-а, ты про прилив. Просто так уж устроен океан, Анна.

– Но откуда вода знает, как делать прилив, пап?

Я отчаянно пыталась постигнуть нечто огромное, мозг не справлялся, а папа даже не понял, что я имела в виду.

Мне всегда нравилась мысль о неодолимой силе. Вулкан, который способен извергнуться в любую минуту. Обещание приливов. И возможно, именно эта любовь к неостановимой силе как-то подготовила меня к Уэстону.

Может быть, все это, все кусочки большой картины, все мелкие личные воспоминания, и привели меня сюда, в эту минуту. В комнату Уэстона. К Уэстону.

Ведь очутиться наедине с ним – это как будто меня накрывает приливом. Неизбежность. Рубашки, носки, белье слетают с нас, точно дождь, который падает в волнующийся океан и сливается с ним. И если Уэстон – бурный океан, тогда я – ветер, который летит ему навстречу и вздымает его волны, и никакой земной или неземной силе нас не остановить.

Ничто не удержит этот прилив.

Нас неделями несло все ближе, затягивая в этот водоворот – медленные, жадные поцелуи, сплетение языков, а потом вопросительные взгляды; часы и часы наедине, когда между нами простреливали электрические искры, от которых, казалось, вот-вот вспыхнет неукротимый лесной пожар.

Я знала, что это произойдет, – точно так же, как знала, что волны снова и снова возвратятся к берегу, чтобы ласкать песок.

– Ты уверена? – выдыхает Уэстон. Каких же усилий ему стоит просто задать этот вопрос! Какая же у него сильная воля, если он смог подумать о том, чтобы остановить этот прилив. Я вот не смогла.

Но как хорошо, что он спросил. Не хочу, чтобы у меня что-то отнимали силой. Хочу быть ветром его океану, хочу своей волей плыть в штормовых волнах, которые – и мы оба знаем это – уже никогда не улягутся.

– Да, – отвечаю я.

И несмотря ни на что – ни на заповеди Бога молодежной группы, где нам сейчас полагается быть, – заповеди, воспрещающие этот прилив, ни на годы нравоучений со стороны взрослых, которые говорят, что мы утратим чистоту, будем никому не нужны и погубим себя, – я ни о чем не жалею.

Ни секундочки.

Я ни о чем не жалею и тогда, когда все уже закончилось и мы лежим рядом. Пальцы Уэстона скользят по моим волосам, щекам, ушам. Не жалею и тогда, когда мы разбираем разбросанную одежду, ищем, где его, где моя. Не жалею, когда смеемся, обнаружив, что Уэстон впопыхах так и не снял носки, а у меня смешно растрепались волосы.