Не жалею, когда мы вдвоем выходим в кухню и жадно пьем воду из одного стакана, передавая его друг к другу, чувствуя малейшее движение другого. И уж точно ни о чем не жалею, когда Уэстон раз, и другой, и третий подается вперед, чтобы поцеловать меня в лоб, в веки, в губы, и шепчет:
– Тебе точно не плохо?
– Мне замечательно, – отвечаю я.
Я ни о чем не жалею и тогда, когда наконец вспоминаю, что надо бы проверить мобильник.
Даже когда на экране высвечивается уйма пропущенных звонков и новых сообщений.
От папы: «Где ты?»
От мамы: «С кем ты?»
От Лорен: «Они уже в курсе. Прости».
Уэстон хочет поехать со мной, но я не разрешаю, и потом радуюсь, что не позволила.
Никогда еще не видела родителей в таком бешенстве.
Ни когда Дженни стащила у меня конфетку и я ее так толкнула, что она ушиблась. Ни когда я играла в церкви в салочки с целой компанией друзей и подружек и сшибла полный стол виноградного сока и облаток, приготовленных для причастия.
Тогда родители просто рассердились.
Сейчас они в ярости, в настоящей ярости.
Вдвоем они явно успели продумать, как именно меня накажут, и заранее спланировали, как построить разговор. Потому что, когда я переступаю порог, родители уже застыли посреди гостиной, сложив руки на груди, будто позируют для банальной постановочной семейной фотографии.
Первым заговаривает папа:
– Где ты была?
Нечистая совесть, которую я глушила и глушила последние несколько месяцев, похоже, не совсем отключилась. В голосе папы слышится отзвук страха, и мне горько, что это моя вина.
– А ты как думаешь?
Неудачный ответ. Но я знала, на что иду, когда произнесла это.
– Твоя мама встретила в супермаркете миссис Андерсон, – объясняет папа, а мама не выдерживает – она вся кипит от ярости.
– Ты под домашним арестом, – объявляет она. – Ты меня поняла? Будешь ездить только в школу, на выступления и обратно домой. Никаких дополнительных репетиций. Никаких этих твоих «проектов» и поездочек к «Лорен» и «Энди», и вообще ни шагу из дома. Ясно?
Она уже перешла на крик, и папа пытается схватить ее за руки, мама ожесточенно машет ими, рисуя в воздухе кавычки.
– Детка, – утихомиривает он ее, но мама вырывается.
– Ладно, – я стараюсь говорить ровно, но мне это не удается. – Я ведь хотела вам рассказать, какой Уэстон замечательный и что мне с ним хорошо, и надежно, и безопасно, как с Энди, или Лорен, или кем угодно. Но вы не пожелали меня слушать. Вы вообще варианты не рассматривали. Просто запретили мне с ним общаться. Напрочь. А вы его совсем не знаете. И что мне оставалось делать, а? А?
– То, что тебе велели, вот что! – надрывно кричит мама. – Потому что ты ребенок, а мы родители.
Папа пытается сбить общий накал – спокойно растирает маме плечи, смотрит на меня умоляюще, но от этого я вскипаю еще больше. Неужели он хоть раз в жизни не может вступиться за меня? И сказать маме, что она явно перегибает палку?
Но нет, не может.
Мы знаем, кто тут главный.
– Мам, ты серьезно? – спрашиваю я, не обращая внимания на папу. – Мне шестнадцать лет. Учусь я отлично. Да еще играю в марширующем оркестре – а это самое приличное внеклассное занятие, какое только известно человечеству! Никакого бунта! Я хожу в церковь каждое воскресенье. Заправляю постель каждое утро. Выношу мусор без напоминаний. И ты на полном серьезе объявляешь мне домашний арест за то, что я хочу встречаться со своим парнем? Нет, серьезно?
Темную комнату озаряет лишь неяркий свет настольной лампы с одной лампочкой. Обычно это золотистое сияние выглядит уютным, но сегодня слепит меня, точно на допросе.
– Анна Линн, ты под домашним арестом за непослушание. – Каждое мамино слово жалит. – Ты под домашним арестом за ложь.
– Нет, я у вас под домашним арестом за то, что встречаюсь с Уэстоном, – я повышаю голос.
От одного звука его имени мама кривится.
– Если бы я встречалась с Уильямом Джеймсом, ты бы меня на Бермуды с ним отпустила! – выпаливаю я. – Вдвоем! На неделю, на месяц, да хоть на год! Еще и чемодан бы мне собрала!
Папа пользуется моментом и вклинивается:
– Не повышай на мать голос!
– Да она же первая начала!!
Мы тяжело дышим, мама явно заводится, чтобы пойти по второму кругу, и тут входит Дженни – ее розовая флюоресцентная пижама так светится в темноте, что едва не выжигает мне зрачки.
– Что случилось? – спрашивает она.
– Ровным счетом ничего! – отвечаю я.
Мама бросает на меня яростный взгляд, но понижает голос:
– Джен, ложись в кровать. Мы просто разговариваем.
Дженни уходит, и мама опять обращается ко мне. Ее голос кажется еще резче оттого, что она говорит почти шепотом:
– Твоя сестренка скучает по тебе. Твои мама и папа скучают по тебе. Ты каждую минуту только и старалась, чтобы не появляться дома, и вот к чему это привело.
– Ну так разреши ему прийти к нам в гости! – умоляю я. Не знаю, когда у меня полились слезы, но теперь они стекают в рот. – Пусть он станет частью нашей семьи.
Папа явно надеется, что бурное выяснение отношений закончено и кричать мы больше не будем, потому что в его голосе проскальзывают чересчур бодренькие и нетерпеливые нотки: