Утром Анна появляется на репетиции с потухшим взглядом, и это невыносимо. У меня голова идет кругом от такой забористой смеси – воспоминания о нежности вчерашнего вечера накладываются на жгучую боль от того, что было потом: от сообщений, ее родителей, оглушительного молчания, когда она уехала.
Я никогда еще не чувствовал себя таким беспомощным. Ходил взад-вперед по комнате и прямо кожей ощущал, как ее там мучают дома за то, за что и я в ответе. Несколько раз хватался за ключи от машины, думал ехать ей на подмогу, но какой смысл? Только все испорчу еще больше.
– Сильно влетело? – спрашиваю я и кладу руку ей на плечо.
Руку мою Анна не скидывает, но она вся напряжена, и мое касание ей не помогает.
– Очень, – отвечает она. – Я под домашним арестом. Думаю, пожизненно. Дату освобождения мне не назвали.
Носки у Анны сегодня разные: один белый спортивный, найковский, другой высокий черный, который она приспустила гармошкой. И колечка с елкой на пальце нет.
– Они забрали у меня мобильник и ноут, – объясняет она. – Поэтому я не могла тебе написать.
– Мне так жаль, – говорю я.
Анна сидит рядом со мной, пока мы ждем второго звонка на урок. Волосы у нее мокрые после душа, и с них капает на мою кожанку.
После уроков я провожаю ее до машины, но она не улыбается, не подскакивает на цыпочках – совсем непохожа на прежнюю Анну.
– Ты притихла, – говорю я.
– Мне тоскливо, – отвечает она. – И я злюсь.
В голове взвывает тревожная сирена. Меня накрывает паникой. Я стараюсь голосом не выдать страха и спрашиваю:
– Между нами все кончено?
Ведь именно так это и происходит. Вчера еще все было хорошо или хотя бы терпимо, а сегодня все кончено. Чемоданы у дверей, все кончено. Сообщения, в которых тебе желают обрести Иисуса, все кончено.
И вот тут с Анны спадает оцепенение, в котором она пробыла весь день, лицо оживает – брови взлетают, углы рта уже не опущены в унынии.
– Уэстон, ты что! – она хватает меня за руки. – Ты серьезно? Разумеется, ничего не кончено!
Я замолкаю и молчу долго, потому что у меня вырываются только прерывистые вздохи.
– Скажи, что ты знаешь это, – заклинает она. – Ну пожалуйста, ну скажи.
– Хотел бы я быть кем-нибудь другим, – говорю я вместо этого, когда удается выровнять дыхание. – Отличником, нормальным, таким, с кем бы тебе родители позволили встречаться.
– Да неважно, что они думают… – начинает Анна, но я перебиваю ее:
– Важно. Теперь мне с тобой даже не увидеться вне школы. Важно, что они думают, потому что они твои хранители.
– Если бы мои родители были как твои, все это было бы неважно, – произносит она.
Так нечестно. Да, так совершенно, абсолютно нечестно, но я в расстроенных чувствах, растерян, и поэтому говорю совсем не то и не так, как надо бы.
– То есть ты бы хотела, чтобы твои предки были в разводе, – сухо произношу я. – Чтобы они разъехались и это мешало им следить за тобой.
– Уэстон, я такого не говорила!
– Но имела в виду.
Лицо у Анны вытягивается, она нервно потирает загривок.
Какой же я говнюк. Может, меня все называют странным, потому что это хотя бы помягче, чем «придурок».
Сейчас она сядет в машину и уедет, думаю я. Но Анна делает шаг вперед, обнимает меня и прижимается головой к моей груди.
– Разве я никогда не говорила тебе, как мне жаль, что твои развелись? – тихонько спрашивает она. – Потому что мне безумно жаль.
Я обнимаю ее в ответ – что может быть естественнее.
– Ну, они уже давно развелись.
– Но от этого не легче, – говорит Анна. – Зря я такое брякнула. Прости, пожалуйста. Я не развод имела в виду. Просто твои родители – они вроде как тебе доверяют, знают, что ты не бросишься со скалы, не подсядешь на наркотики и не будешь заниматься се…
И умолкает. Я смотрю на нее сверху вниз – уши у нее загорелись.
Невольно хмыкаю, и от этого смешка она отпускает меня и вскидывает голову.
– И нечего надо мной смеяться! – говорит Анна, но сама уже улыбается, и глаза у нее смущенные и понимающие.
Может быть, все еще и наладится.
Нет, ничего не налаживается.
Теперь утренние репетиции начинаются с прогона вступления и концертного номера, а потом мы прорабатываем и то и другое подробнее. Все идет гладко; мы уже столько раз репетировали, что сверяться с нотами или разметкой шагов нам не нужно. Мы вообще уже можем провести все выступление на автопилоте, хотя именно это не предполагается.
Нынешнее утро такое же, как всегда, но кое-что теперь иначе. Сейчас – мой единственный шанс увидеть Анну: хотя она и могла бы повидаться со мной во время ланча, но побоялась, что ее мама узнает об этом, вдруг кто-нибудь на нас накапает.
– Просто на всякий случай, – говорит она на второй день своего домашнего ареста. – Чтобы не стало еще хуже.
– Надолго это? – спрашиваю я сквозь зубы. – Долго нам еще притворяться?
Анна смотрит на меня и пожимает плечами. Глаза у нее усталые.