Крылья на двоих полностью

В задницу этот Энфилд и людей, которым нечем больше заняться, кроме как комментировать жизнь одиннадцатиклассницы и двенадцатиклассника.

Теперь я каждый день переживаю настоящую пытку – все привычные занятия кажутся такими чужими, когда ее нет рядом. И растяжки, и пробежка-разогрев, и проход на разметки перед началом представления, – и все это под нещадными лучами солнца, которое с утра уже шпарит.

Мысли мои заняты Анной, когда я в середине репетиции спотыкаюсь и падаю на колено. Третий день ее домашнего ареста. Целых три дня у меня репетиции без Анны и вечера без Анны.

Когда я брякаюсь на асфальт, весь оркестр громко ахает.

Я никогда в жизни не падал в оркестре. Ни разу. Ни на репетициях, ни на спортивных матчах и уж точно не на конкурсах.

Мистер Брант гремит в микрофон: «Стоп», и весь оркестр останавливается, хотя я уже поднимаюсь на ноги: инструмент цел, а вот колено не очень, кожа содрана до крови.

– Уэстон, это неприемлемо, – говорит он. А то я не знаю!

С противоположного конца строя Анна смотрит на меня круглыми от испуга глазами, и взгляд ее мечется – с моего лица на разбитое колено.

– Простите, сэр, – ору я, чтобы перекрыть метроном, оглушительно отсчитывающий темп у нас за спиной. – Больше не повторится!

– Не повторится, не должно, – отвечает мистер Брант. – Вам требуется медицинская помощь, мистер Райан? Нет? Хорошо. Приводите себя в порядок и возвращайтесь на поле. Остальные – на исходные точки! У нас еще полчаса до душа, так не будем же их терять попусту. Мисс Джеймс, к вам это тоже относится. Я совершенно уверен, что мистер Райан сумеет перевязать себе ногу без вашей помощи.

Анна, которая направилась было ко мне, застывает как вкопанная. Коротко кивает и возвращается на свою позицию. Мне даже с противоположного конца площадки видно, как она сжала губы в ниточку. Я бы хотел притронуться к ее губам пальцами – пусть расслабятся. И потом целовал бы их, пока она не засмеется, или не увернется, или и то и другое.

Но я не могу. И теперь, как будто остального было мало, у меня зверски болит разбитое колено и я невероятно отчетливо понимаю: отсутствие Анны в моей жизни будет действовать на меня так же убийственно, как и прежние несчастья.

Чешуегорлый мохо спархивает на закрытый футляр от мелофона и смотрит, как я пытаюсь остановить кровь, чтобы как-нибудь наклеить пластырь. Но кровит так сильно, что пластырь попросту не прилипает, и я в конце концов сдаюсь и просто прижимаю к колену спиртовую салфетку, а она медленно набухает красным, а я смотрю, как оркестр марширует дальше без меня, и мое место на площадке абсолютно пусто и никем не занято, и меня там нет.

Черно-желтая птаха щебечет, а я провожаю глазами Анну – она пересекает пятидесятиярдовую линию, и ее волосы блестят в лучах солнца.

«Она того стоит? – спрашивает чешуегорлый мохо. – Боль любви?»

«Боль – в отсутствии, – думаю я, – а не в любви».

Не знал, что птицы умеют вздыхать, но мой мохо вздыхает.

«Когда любишь, всегда знаешь, что любовь у тебя могут отобрать. Боль – в обладании, ведь тебе точно известно, что́ ты рискуешь потерять».

Первую «С», то есть «удовлетворительно», я получила в четвертом классе за контрольную по математике. Тогда у меня случился самый долгий домашний арест. Я вернулась домой с контрольной, на которой стояла плохая оценка, обведенная красным, и показала листок родителям, точно это был ордер на арест.

– Я иду к себе в комнату, – провозгласила я. – Под домашний арест на две недели.

– Погоди, Плюшенька, – сказал папа. – Ты не под арестом. Ведь ты старалась изо всех сил?

– Если мое «изо всех сил» такое, то я намерена следующие две недели думать почему. Пожалуйста, приносите еду мне под дверь.

Потом, когда я подросла, родители не раз поддразнивали меня этой историей.

– Такая жизнерадостная девчушка – и вдруг такая строгость к себе! – неизменно смеялась мама. – Но помоги Господь тому, кто встанет у тебя на пути, потому что ты невероятно упряма – и когда считаешь, будто не права, и когда действительно не права.

Ничего не налаживается.