– Нет, нечего меня упрашивать, – отрезаю я. – Мы столько сил вложили в твою домашку, в дуэт и… и в наши отношения. Неужели все это ничего не значит, если при первой же трудности ты готов пустить все под откос?
– Ты знаешь, что это не так…
– Но это так! Именно так и получилось. Думаешь, я не расстроена? Думаешь, я не злюсь, что нам нельзя проводить время вместе? – Меня так и несет, тормоза отказали. – Я расстроена. Я злюсь. Но я все равно делаю дело. Я все равно делаю все это дерьмо. Да, делаю что должна, Уэстон.
Он открывает рот, чтобы возразить, но тени из моей души уже расползлись по стенам вокруг, и мне надо успеть на урок, так что я поворачиваюсь и ухожу, не дожидаясь ответа.
Уэстон кидается за мной, хватает меня за руку. Вдали гулко хлопают тяжелые деревянные двери – начинается урок, и коридоры погружаются в призрачную тишину.
– Ты не можешь вот так уйти, – шепчет Уэстон. Утвердительно, но все равно это вопрос, я слышу. – Ты же не уходишь?
– Конечно ухожу, и еще как. – Я выдергиваю руку. – Ухожу на урок. И ты тоже пойдешь на урок, если не хочешь схлопотать балл еще ниже.
Несправедливо так злиться. Как ни поспешно я отворачиваюсь, но, увы, успеваю заметить, что у Уэстона вытянулось лицо и руки безвольно повисли вдоль тела.
Когда ты в любимчиках у учителей, в этом есть свои плюсы, в том числе и такой: можно соврать, а взрослые с готовностью тебе поверят.
Во второй половине восьмого урока, когда все в классе еще заняты работой, я подхожу к миссис Рикардо и говорю, что домашнее задание я сделала и сейчас мне прямо срочно надо пойти в оркестровый зал и порепетировать дуэт, потому что так распорядился мистер Брант. Миссис Рикардо кивает, даже не поднимая глаз.
– А задание на уроке вы закончили?
– Да, мэм.
– А описание проекта для проверочной работы на следующей неделе?
– Оно уже у вас в почте, – я заставляю себя улыбнуться. – С аннотациями и полной библиографией.
– Чудесно, – учительница смотрит на меня поверх очков. – Тогда идите. Жду вашего прекрасного выступления в пятницу на матче.
– Да, миссис Рикардо, – отвечаю я. Можно подумать, она разберет мою партию в оркестре!
В музыкальном зале почти пусто – разве что несколько старшеклассников заняты домашними заданиями и инструментами. Но Уэстона – Уэстона нет.
Живот у меня болит с самого ланча, и хоть я бы охотно обвинила в этом сэндвич с ореховым маслом и желе – желе было слишком приторным, – но на самом деле на дне желудка у меня камнем лежит чувство вины.
За последние два часа я много раз прокрутила в голове нашу ссору – ссору, которую, будем честны, затеяла я, – и каждый раз видела, что вела себя как полная дрянь.
Несправедливо было вымещать гнев, и обиду, и тоску на Уэстоне – потому-то я и улизнула с урока, чтобы найти его.
Но в зале его нет.
Может, позвонить ему или написать сообщение? Но вдруг он за рулем, тогда отвлекать опасно. Поэтому я просто ухожу в пустую репетиционную и сажусь за рояль.
Наверное, вы думаете, что раз я так много смотрела, как Уэстон играет, то уже хоть немного разбираюсь в черных и белых клавишах, но вовсе нет. Я не играю, я просто тычу указательным пальцем то в одну, то в другую, и у меня случайно получается мелодия, отдаленно напоминающая «Jingle Bells».
Я старательно подбираю мелодию на слух, и тут дверь у меня за спиной тихонько открывается и затворяется, и я чувствую, как в замкнутое пространство вплывает запах кожи и Уэстона.
Он так и стоит у двери, молча, поэтому я продолжаю бренчать рождественскую песенку и мысленно умоляю его – заговори первым. Ну, пусть ты будешь зол на меня, имеешь полное право. Я была такой злюкой. Если бы я устроила подобный спектакль Лорен или Энди, они бы мне это еще год припоминали.
Но Уэстон, хвала небесам, другой. Именно как все и говорят.
Он подходит и садится рядом со мной на банкетку – все еще молча. А я продолжаю играть. Он наблюдает, как я снова и снова играю те же три ноты: «Бу-бен-цы, бу-бен-цы».
Я никак не могу нащупать следующий пассаж, да еще и палец спотыкается, хотя он единственный на клавиатуре.
– К черту, – шепчу я. – Сегодня у меня ничего не получается.
Наконец поворачиваюсь к нему, а он смотрит на меня, слегка улыбаясь.
– Ты не злишься, – говорю я. – Но почему, почему?
– Потому что ты была расстроена, – просто отвечает Уэстон. – Потому что я все запорол, а ты считаешь, это ты виновата, вот и вспылила.
Бережно снимает мою руку с клавиатуры и кладет ее мне на колено. Встряхивает длинными пальцами и, все так же глядя на меня, опускает их на клавиши. И играет «Jingle Bells» совсем в другой аранжировке – она звучит то как колыбельная, то в ритме «Sleigh Ride».
– Это не значит, что я имела право наговорить тебе такое, – произношу я. – Ты ведь знаешь, что можешь на меня злиться, верно?
– Знаю.
Некоторое время мы сидим молча, Уэстон наигрывает мелодию, которая постепенно переходит в веселую «Deck the Halls».
– Из-за чего ты так разозлилась? – спрашивает он.
– Из-за того, что в пятницу не смогу сидеть рядом с тобой в автобусе, – без промедления отвечаю я. – И это – чистый эгоизм и тем более дает тебе право на меня злиться.