Уэстон завершает свою импровизацию эффектным аккордом и поворачивается ко мне. На его лице не сразу, но расцветает медленная улыбка, похожая на пиратскую, только с тенью грусти в уголках губ.
– Я тоже злюсь, что не смогу сидеть рядом с тобой.
– Что случилось? Я про твою контрольную. Мне казалось, мы к ней хорошо подготовились.
Уэстон кривится.
– Я должен был прочитать материал к понедельнику, но… – Пауза, потом он разводит руками: – Не до того было.
– А до пятницы все исправить и поднять балл не успеешь?
– Нереально. Уже выяснял. Мистер Брант на меня страшно зол.
– Похоже, страшно злиться сегодня писк моды, – грустно говорю я. – Прости, я ужасно себя вела.
Мы молчим, а в музыкальном зале постепенно поднимается гул – все стягиваются туда, чтобы разобрать инструменты и разойтись по машинам.
– Я думал, ты меня бросила, – Уэстон произносит это так тихо, что я напрягаю слух, иначе слов не разобрать. – Я думал, ты со мной порвала.
– Уэстон, я…
– Знаю. – Он поднимает руки. – Знаю. Я все и сам сообразил за секунду. Наверное, я… мне надо научиться сдерживать свои чувства. Если от тебя уходят, это не значит, что навсегда.
– Точно, – тихо говорю я.
– Точно, – эхом повторяет он. Такт. – Чем мне восполнить то, что я не буду сидеть с тобой в пятницу?
– Наверстать школьную программу? – шутливо спрашиваю я.
Уэстон закатывает глаза:
– Да это-то я постараюсь, но, Анна, чего ты хочешь на самом деле?
Я прислоняюсь к Уэстону и кладу голову ему на плечо.
– Сыграй мне твою любимую рождественскую песенку, – прошу я.
Он – мой Уэстон. Он – не такой, как все, и поэтому он опускает руки на клавиши и играет, вкладывая в музыку всю душу.
Пятница пришла и ушла, и вот я уже дома, в постели, и пишу, каково это – ехать в автобусе без Уэстона и выступать на матче без Уэстона. Ручка летает по бумаге, изливая все мои сентиментальные мысли, я даю им волю. Может, это и слишком – так привязаться к человеку всего за два месяца. Мне все равно. Пусть получается по-дурацки и со штампами, но я пишу о том, каково было сидеть в автобусе с Энди и терпеть его поцелуйные рожицы и добродушные подколки, что Уэстона с нами нет, и то и дело бросать тоскливые взгляды в окно.
Я рассказываю дневнику все, даже то, от чего мне и самой неловко. Чтобы отогнать тени, пишу и о том, каково это было – сидеть рядом с Уэстоном в репетиционной, пока он играл «Carol of the Bells», и «Rudolph the Red-Nosed Reindeer», и «O Come, O Come, Emmanuel»[7].
Пишу о том, как дверь распахнулась и в репетиционную всунулся один из девятиклассников, флейта, и заорал:
– Народ, они тут рождественские песни играют, все сюда!
И вдруг у нас образовался настоящий импровизированный рождественский концерт – на рояле, флейте, саксофоне и тромбоне. В октябре!
Конечно, получилось кошмарно, но ржали мы как ненормальные и у нас было рождественское настроение. И все было прекрасно.
Уже две недели, как мы с Анной не видимся за пределами школы, неделя, как меня отлучили от футбольных матчей, и я сижу, скрестив ноги, на своей кровати дома у мамы и просматриваю записи, которые Анна нацарапала в моем специальном ежедневнике для школы. Ни слова не разберешь: почерк у нее кошмарный. Жаль, что вместо писателя она не хочет стать врачом. Ведь считается, что у всех врачей ужасно неразборчивый почерк.
Оценки по литературе у меня уже получше, но все равно недостаточно хороши, чтобы мистер Брант вернул меня в оркестр или чтобы у Анны на лбу не появлялась тревожная морщинка, когда я упоминаю домашние задания.
Я решил, что для Анны важно, чтобы я работал над долбаным учебным планом. Остается надеяться, что это решение поможет мне сосредоточиться на уроках. Но увы, очередная напрасная надежда!
Когда мысли отклоняются от курса первый раз, я рывком возвращаю их обратно – дергаю, как собаку на поводке. На второй раз отпускаю их на волю и не сознаю, что поводок вырвался у меня из руки, а когда все-таки понимаю это, мне уже не сосредоточиться.
Ох, если бы написать Анне, поговорить с ней, обнять ее.
Но это невозможно, так что я сажусь играть в «Королевскую власть». Ну, просто небольшой перерыв. Чуточку поиграю – и за работу. И тогда меня уже ничто не будет отвлекать и я плотно займусь уроками.
Я как раз прохожу дополнительный квест, когда дверь распахивается и я подскакиваю чуть не до потолка.
– Мама? Ты что здесь делаешь? Сегодня же четверг.
– Прилетела рейсом пораньше, – с улыбкой отвечает она. Значит, я не просто не услышал, как она открыла дверь, – я еще и не услышал, как она вкатывает наверх чемодан, принимает душ, переодевается – на ней сейчас старый коричневый свитер и треники. – Я подумала, не заказать ли нам обед с доставкой. Может, пригласишь эту Анну, о которой я уже наслышана.
Я откладываю пульт, но игру на паузу не ставлю.
– Откуда это ты наслышана об Анне?
– Поговорила с Хэнком, – как ни в чем не бывало отвечает мама.
– Почему ты разговаривала с папой?
Мама поднимает глаза к потолку.
– Уэстон, мы до сих пор общаемся. Говорили о твоем матче на этой неделе.