Крылья на двоих полностью

Хотя Энди на год нас младше, в естествознании он сечет, но, что еще важнее, фантастически ловко разбирает ужасный почерк Анны.

У Рацио прекрасно со всеми предметами, только он слишком уж всезнайка, и эту заносчивость Энди умело смягчает своими шуточками и подколками, да и попкорн тоже идет на пользу.

Только через три часа эти двое наконец объявляют, что я готов к контрольной по естествознанию – самому главному боссу, – и с остальной домашкой мы тоже благополучно справились.

Вечер еще не поздний, так что мы садимся за очень сложную настольную игру – я играл в нее всего дважды, потому что Рацио всегда побеждает.

Это одна из тех игр, что построены на альянсах, и разбираться нужно не только в ходах на доске, но и в людях. И при этом в игре поощряется ложь.

Рацио никогда не лжет.

И всегда выигрывает.

Черт, какая ирония!

Потому-то я в полном восторге и катаюсь со смеху, когда на третьем ходу Энди бесповоротно обходит Рацио и захватывает желанную территорию. Рацио удерживается от ругательств, но краснеет как помидор и требует, чтобы Энди сверился с правилами игры. А значит, готов выругаться.

Мама заказывает пиццу, Рацио и Энди настаивают, чтобы мы прервали игру и поужинали с ней за кухонным столом, а не ели под игру. На удивление нормальный вечер: мы сидим вчетвером вокруг коробки с пиццей и у нас бумажные тарелки и праздничные салфетки, потому что одноразовые бумажные мама найти не смогла.

Нет, напоминаю я себе, вечер не нормальный: здесь должна быть Анна, должна втиснуться между Энди и Рацио, чтобы наши вселенные слились воедино.

В этот вечер я пишу ей сообщение. Знаю, что она получит его только завтра утром, когда родители выдадут ей телефон перед школой. А потому пишу сколько хочу, и неважно, что сообщение выходит длинное.

«Спасибо, что ты прислала мне Рацио и Энди. Энди обставил Рацио в "Паразитических переговорах", так что теперь будет хвастаться победой еще лет сто. Но уроки мы тоже сделали, честное-пречестное. Они помогли мне по естествознанию, и Энди умудрился прочесть твой чудовищно неразборчивый почерк – и как тебе только удается так писать? И теперь я следую твоему драгоценному учебному плану. Может, если тебя когда-нибудь выпустят из-под домашнего ареста, я бы позанимался с тобой каллиграфией?»

В конце я прикрепляю фото звездочки, которую Анна мне подарила, – только теперь звезда лежит у меня на подушке. Весь день я продержал ее на окне, чтобы к ночи она засветилась как можно ярче.

«Одно и то же небо. Ты знаешь».

Мы отдыхаем в Колорадо. Папа с мамой сидят за столом для пикника на верхушке небольшого холма, а мы с Дженни отправились гулять и забрели довольно далеко. Дженни фотографирует лосих, которые пасутся на ближайшем поле, и тут на опушку леса выходит громадный лось с ветвистыми рогами и взглядом упирается в Дженни.

– Дженни. Быстро. Ко мне. – Голос у меня дрожит. Этот великан так близко.

– Не командуй!

Я и не подозревала, что способна испытать такой ужас. Я живо представляю, как огромный лось бросается на невыносимую, всегда такую инфантильную Дженни.

– Дженни, – говорю я уже мягче, – пожалуйста, посмотри направо.

Она поворачивается, не отнимая глаз от видоискателя. Ахает, начинает пятиться, и с каждым шагом ее кроссовки все глубже вязнут в грязи.

Лось-великан делает еще шаг к нам, загораживая своих.

Жаль, что я не умею разговаривать с животными. И не могу ему сказать, что тоже хочу защитить своих. Потому что Дженни – моя, да, моя, и мне неловко, но эта мысль – настоящее откровение. Другой младшей сестренки у меня не будет.

Две недели под домашним арестом – долгий срок, но, оказывается, не такой и ужасный.

Между мной и Уэстоном вовсе ничего не кончено – и никогда не закончится. Даже если придется ждать моего выпуска из школы. Или ждать всю жизнь. Я просто не представляю мир, в котором мы разлучены или ждем, чтобы воссоединиться.

И еще важно, что он понемногу обретает себя. Начал понимать, что небезразличен остальным и у него есть друзья, готовые помочь с учебой и с жизнью.