Я рада, что он начал понимать это – что все не так плохо. Тем не менее хорошо бы перемотать эту часть, просто нажать кнопку – и чтобы Уэстон был рядом со мной.
Потому что без него мне не то чтобы невыносимо, но страшно одиноко.
Папа стучит в дверь моей комнаты деликатнее обычного, и я не сразу его слышу из дальнего угла, да еще занятая своими мыслями.
– Входи, – бурчу я. Дверь не открывается, и я повторяю погромче: – Я же сказала, входи!
Но в проеме появляется голова Дженни.
– Ох, это ты, – со стоном говорю я. – Чего тебе надо?
Дженни кивком показывает на кровать:
– Можно?
Жестом приглашаю ее сесть рядом, а сама откидываюсь на подушки.
– Делай что хочешь. Мы, заключенные, народ бесправный.
Дженни присаживается на краешек осторожно, будто боится – одно неверное движение, и я взорвусь.
Пожалуй, она опасается не зря. Я не лучший пример старшей сестры. Возможно, и дочери тоже.
– Да сядь ты нормально, – я хлопаю по середине кровати.
– Спасибо. – Но Дженни двигается совсем чуть-чуть. – Можно я тебе кое-что скажу? И ты пообещаешь пока ничего не делать?
Обещать я ничего не намерена, и ей это прекрасно известно, потому что она смотрит мне в глаза и объявляет:
– Уэстон у нас в гостиной.
Я вскакиваю как ужаленная, и Дженни тут же преграждает мне путь к двери.
– Уэстон… Мой Уэстон?
– Анна, тс-с-с! Погоди, я тебе объясню…
Я не хочу отталкивать ее, но хочу, чтобы она немедленно пропустила меня к нему.
– Анна, погоди! – Голос у Дженни непривычно серьезный и… очень взрослый. И я останавливаюсь. – Я же пытаюсь тебе помочь, – говорит она.
Теперь, когда я уже в курсе, до меня доносится низкий голос Уэстона – он там разговаривает с мамой и папой.
Но спокойно. Никто не кричит.
Никто, похоже, никого не собирается выкидывать за дверь или душить его же кожаной курткой.
– Сегодня Уэстон пришел к нам в школу, – продолжает Дженни. – Наверное, старшеклассники отправили делегацию, чтобы уговорить нас вступить в оркестр? В общем, неважно, он вел себя как душка, даже когда я сказала: лучше умру, чем пойду в оркестр. Сказал, мы с тобой очень похожи. И вообще… он такой… славный.
– Он и есть славный!
– Ты ему нравишься, Анна. Очень-очень сильно. Наверное, он даже тебя любит.
– Но это не объясняет, почему он здесь, у нас дома, – произношу я. – И причем тут ты?
Дженни невозмутима:
– А-а, так я же все это спланировала. Когда старшеклассники собрались уходить из нашей школы, я сказала Уэстону, чтобы подъехал обратно к трем – и тогда я пропущу автобус и он отвезет меня домой по доброте душевной.
– Что-что ты сделала?
Дженни поднимает бровь – уж не знаю, от кого ей досталось в наследство это умение, но мне оно не перепало.
– Ты не единственная врушка в нашей семье, – сообщает она. – Просто я умею врать лучше. А еще – ты ездила на его машине? Заметила, что внутри пахнет салатом?
– Но почему ты просто не позвонила маме с папой, если опоздала на школьный автобус? Или мне, если уж на то пошло.
Дженни с невозмутимым видом пожимает плечиками.
– А у меня мобильник сел.
Я прищуриваюсь.
– У тебя есть пауэрбанк, – напоминаю я. – Так что мобильник твой не садится ни-ко-гда.
Дженни опять пожимает плечами:
– А он тоже сел.
– Значит, ты наврала маме с папой, что у тебя сел мобильник, и организовала эту хитроумную интригу, лишь бы притащить Уэстона сюда. – Делаю паузу. – Зачем?
У нас с Дженни есть негласное соглашение. Мы слишком разные. Все так говорят. Может, мы и любим друг друга и готовы друг за друга умереть, но взаимной симпатии при этом не испытываем. И не стараемся сделать одна для другой что-то хорошее.
Это просто не в наших правилах.
Но сейчас я смотрю на Дженни и вижу ее по-настоящему. Она… повзрослела. Незаметно для меня сестра переросла свою нелепую стрижку с челкой «под горшок», ее лицо похудело, утратив детскую округлость. И глаза уже не такие невинные.
Знать бы, что́ я проглядела в ней, что́ мешало нашей связи – может, возраст, а не характер? Может, на самом деле у нас гораздо больше общего, а я просто… не замечала этого.
– Я сделала это для тебя, – объясняет Дженни, и в тоне ее удивление – о чем тут спрашивать? – И еще потому, что Уэстон мне нравится. И у него нет братьев и сестер, ты знала?
– Да, знала, – отвечаю я, не скрывая восхищения. – Спасибо, Дженни.
– На здоровье, – с улыбкой отвечает она. – Мне он нравится больше, чем ты. Так что все в порядке.
Наверное, у нас с сестрой слишком невинный вид, когда за нами приходит папа, потому что лицо у него сразу меняется: заглянул он в комнату сосредоточенно-спокойный, а увидев, что мы сидим на кровати и якобы играем в карточную настолку «Уно», возмутился.
– Ну да, как же, – говорит он. – Можно подумать, последние двадцать минут вы не подслушивали, прилипнув к двери.
– А что случилось, папочка? – звонким взволнованным голоском спрашивает Дженни.
– Да, папенька, – подхватываю я. – Мы как раз коротали с сестрицею время, пока ожидали городских новостей. Всей душою уповаю, что в Незерфилд-парке наконец-то появится арендатор. Это бы так обрадовало матушку!