– Ты имеешь в виду, что вам с Анной такое не нравится, – отвечает мама. – А у нас теперь есть арбитр, – она кивает на Уэстона, – и если наш гость остается на кино, то имеет право на свое мнение.
Кашлянув, Уэстон говорит мне:
– По-моему, твоя мама пригласила меня остаться на ужин только ради того, чтобы она смогла посмотреть кино, которое ей хочется.
Дженни хлопает его по плечу:
– И мне хочется! – напоминает она. – А может, и Анне тоже, даже если и из-за красавчика, к которому она неровно дышит: он там снялся.
– Ничего подобного! – возражаю я. – Вы все рехнулись, если думаете, будто мы с папой проголосуем за что-то, кроме нового ромкома на «Нетфликсе».
До конца ужина обе стороны излагают Уэстону свою точку зрения и старательно доказывают, почему их идея лучше. А Уэстон понемногу оттаивает и начинает улыбаться им своей настоящей улыбкой – улыбкой моего Уэстона.
Когда ему наконец пора домой, мама дает понять, что наказание в силе: «Один семейный киновечер не означает, будто правила и комендантский час отменены». Но Уэстон все равно успел завоевать ее сердце, потому что проголосовал за психологический триллер, как мы с папой ни протестовали. А еще он внимательно оглядел мою комнату (с порога) – ручки и карандаши в кофейных чашках, новогодние гирлянды, висящие у изголовья, и сказал: «Очень-очень в стиле Анны». И еще он слопал чуть ли не ведро попкорна, приготовленного в микроволновке, и шутливо сражался с Дженни за приправу к попкорну.
– Ну что, пока не решил сбежать в холмы? – спрашиваю я, когда провожаю его к машине. – Мое семейство впечатлит кого угодно.
Уэстон смеется – чуть громче, чем следует.
– Это точно, – соглашается он, – но мне понравилось. И к тому же тут в округе нет холмов.
– Да, бежать придется далеко.
Я не успеваю договорить, а Уэстон уже целует меня – нежно, неторопливо. И я знаю – поцеловал бы крепче, не стой мы перед моим домом и не знай наверняка, что мои предки на нас смотрят. – Это вот к чему было? – спрашиваю я.
Уэстон приподнимает мой подбородок пальцем:
– У нас одно небо.
– Одно небо, – эхом отвечаю я. И поскольку мир наконец возвращается в свою колею и родители уже не злятся на меня и поскольку мне удалось и со всеми помириться, и не потерять Уэстона, я приподнимаюсь на цыпочки и целую его еще разок.
Позже, ночью, мама без стука заходит ко мне в комнату и останавливается на пороге – видит, что я лежу на спине поверх одеяла и набираю какое-то сообщение на мобильнике, который мне вернули.
– Уэстону пишешь? – спрашивает она.
– Ага. Он как раз уже дома.
– Хорошо. Рада, что он добрался благополучно. Ты вроде говорила, что его мама живет где-то на окраине?
– Да, но сегодня он ночует в Блуме у отца, – объясняю я. – Это же поближе?
– А то ты сама не знаешь, – в ее голосе одновременно и насмешка, и строгость. Она так и стоит в дверях, поэтому я откладываю мобильник.
– Входи, садись, мам.
В воздухе клубятся слова, которые мы не произносим, – все, что мама хотела сказать мне, но не могла при папе, или при Уэстоне, или при них обоих.
Она присаживается ко мне на постель, похлопывает меня по ноге.
– Он мне нравится, Анна.
– Он бы тебе понравился давным-давно, если бы ты дала ему шанс, – отвечаю я.
Мама вздыхает.
– Да, тут я виновата. Но и ты меня пойми, когда ты родитель, хочется позаботиться, чтобы с детьми не случилось ничего плохого. И, если слышишь о какой-то возможной опасности, предпринимаешь все, что в твоих силах, лишь бы уберечь их.
– Но ведь я говорила тебе, Уэстон не такой, – напоминаю я. – А ты с самого начала упорно не желала слушать. Ты предпочла поверить миссис Андерсон – и кто там еще распространял эти дурацкие слухи про дурацкое дерево, которое Уэстон и пальцем не трогал.
– Знаю.
– Мам, но почему? По-че-му ты не хотела меня выслушать? Я ведь тебе никогда не лгала – раньше. А сейчас солгала только потому, что… – Слова застревают у меня в горле.
– Потому что ты его любишь, – заканчивает за меня мама.
– Да, – признаюсь я, потому что отрицать бесполезно. – Я правда его люблю, мам.
– Знаю, – откликается она.
Я тереблю край одеяла.
– Ты ведь не думаешь, что это все глупость или что мы слишком юны или слишком торопимся и все такое прочее?
– Анна, ты всегда точно знала, чего хочешь и что любишь. Мое мнение ничего не значит.
– Значит, еще как, – возражаю я, и это правда.
Мои тени – они во многом зародились именно потому, что я боялась разочаровать маму или папу.
– То есть… я бы все равно его любила, но так здорово было бы знать, что и вам он нравится. И что ты не думаешь обо мне то… то, что думаешь.
– Я думаю, что он очень славный юноша, – отвечает мама. – И видно, что он к тебе глубоко неравнодушен.
– Но?
– Никаких но. Уэстон мне нравится. Я бы предпочла, чтобы в этой истории не было лжи, но тут вопросы больше к тебе, чем к нему.
– Да, – соглашаюсь я. – Он из-за моей лжи переживал больше меня.
Мамины губы слегка изгибаются.
– Право, не знаю, это очко в его пользу или минус в твою, – поддразнивает она. – Но он проголосовал за тот фильм, который предлагала я, так что пусть.
Некоторое время мы молчим, занятые своими мыслями.