По дороге домой мы с Уэстоном и Дженни по очереди читаем вслух ее книжку из программы по внеклассному чтению. Это история о храбром лопоухом мышонке, который чувствует, что не такой, как все. Я волнуюсь, как бы эта сказка не задела Уэстона за живое, но он увлеченно читает ее на разные голоса, да так смешно и артистично, что даже скептическая Дженни в восторге и глаза не закатывает.
Мы добираемся до дома, Уэстон остается у нас на ужин, а потом и до отбоя – когда папа шутливо напоминает нам, что правила никто не отменял и завтра некоторым с утра в школу.
Я провожаю Уэстона до машины, и наше дыхание повисает в холодном воздухе маленькими облачками, и они сливаются в одно. Видно, как он устал, но все равно на прощание долго целует меня.
– Отдай мне куртку, – шепчет он губами в мои губы.
– Она моя! – Я поплотнее запахиваю кожанку. – Получишь ее завтра.
– На весь день? – Надо же поторговаться.
– На весь день, – обещает он. – Хотя ни тебе, ни мне она не понадобится. Мистер Брант грозился, что будет гонять нас по площадке – репетировать к следующей неделе.
Уэстон стягивает с меня куртку за рукава, сначала за один, потом за другой, будто я маленькая.
– Люблю тебя, – говорю я. – Хотя ты фигово выбираешь фильмы и, когда читал про мышонка, путался в персонажах и голосах.
Стащив куртку, Уэстон целует меня и, смеясь одними глазами, отстраняется:
– В следующий раз постараюсь получше.
До чего он не похож на того мальчика, к которому я вбежала в репетиционную в первый учебный день! Волосы отросли, и они темнее, чем я думала, но все равно светлые и немножко завиваются на кончиках над ушами и над шеей. Глаза по-прежнему такие, что слов не хватает, но теперь он реже щурится.
Счастливый Уэстон мне нравится.
– Мой Уэстон, – шепчу я в его куртку и обнимаю его в последний раз.
– Моя Анна! – Чувствую, как дрогнули его губы: он улыбнулся мне в волосы.
Мы отрываемся друг от друга, и я похлопываю его по рукаву.
– Не забудь, завтра она моя на весь день.
– Обещаю! – он смеется. – Завтра она твоя.
Уже засыпая, одурев от солнца и катания на лодке, чувствуя, как щеки болят, потому что я беспрерывно улыбалась два дня подряд, успеваю отправить ему сообщение – фотку звезд и наше с ним «спокойной ночи»: «Одно небо».
Как-то неправильно в понедельник просыпаться такой счастливой, особенно когда предстоит безумная неделька, под завязку забитая репетициями и занятиями перед субботним конкурсом. Все уже идеально, но и этого мало. Нас будут дрессировать, пока мы не достигнем абсолютного совершенства.
Я беру мобильник, чтобы набрать сообщение Уэстону, вижу, который час, и подскакиваю.
Я опоздала! Кошмарно опоздала! Репетиция уже час как началась, а я все еще в постели!
Теперь придется купить новые беговые кроссовки: мне назначат столько штрафных пробежек, что старые развалятся.
Я выскакиваю из комнаты, стукнувшись футляром с саксофоном о дверной косяк, на ходу натягивая туфлю. Проношусь мимо комнаты Дженни, не обращая внимание на то, что она тихо плачет. Наверное, опять защемила прядь в утюжке для волос или друзья недостаточно полайкали фото, которое она выложила. Вот, спрашивается, где Уэстон, когда Дженни ведет себя как маленькая?
Он на репетиции. Вот он где. И ему-то не назначат миллион штрафных кругов.
Я влетаю на порог гостиной и замираю как вкопанная.
Горят все лампочки: и люстра, и две настольные, которые папа купил на гаражной распродаже, а мама выкрасила их абажуры в зеленый. На одном из абажуров вмятинка – мы с Дженни, еще маленькие, опрокинули лампу, когда играли в гостиной в мячик.
Но у нас дома никогда не зажигают весь свет сразу.
Взгляд Рацио тоже прикован к вмятинке на зеленом абажуре, но, когда я вхожу в переполненную гостиную, он тотчас встречается глазами со мной.
На него я в первую очередь и смотрю, хотя тут мама, папа, Джонатан, пастор Коллинз с женой – все набились на диваны.
Все очень сумрачные, и в комнате до жути тихо, не считая всхлипов мамы.
Когда, завидев меня, она начинает рыдать в голос, Рацио вздрагивает. Распухшее от слез мамино лицо краснеет еще больше.
– Деточка, мне так жаль, – всхлипывает она. – Какая беда, какое горе.
Мой мозг до ужаса быстро складывает два и два.
Рацио и Джонатан здесь.
Пастор Коллинз здесь.
Отчаянно не хватает только одного человека, и я мигом все понимаю.
Все.
Если бы он попал в больницу, меня бы разбудили раньше и срочно отвезли к нему.
Если бы он пострадал или заболел, мне бы сообщили.
Но вся королевская конница, вся королевская рать уже в сборе – прибыла на подмогу, собирать по кусочкам то, что еще не разбилось.
– Плюшенька… – начинает папа, встает с дивана и впервые в моей жизни с трудом набирает в грудь воздуха: у него нет сил говорить. – Подойди сюда, сядь.
Я не хочу слышать то, что сейчас будет.
Не хочу садиться.
Снова впиваюсь взглядом в неподвижное лицо Рацио – глазами умоляю его сказать мне, что предчувствие обманывает меня, что все ошибаются.
Рацио легонько мотает головой, и я все понимаю.
Все-все понимаю.
Время замедляется. Замирает.