Решено, в музыкальном зале останусь, а на уроки не пойду. В конце концов родители отвозят меня домой, но все это смахивает на кино с нелепыми монтажными стыками. Вот только что я была в музыкальном зале – а уже сижу на краю своей постели и дверь в мою комнату закрыта. Слышу, как мама тихонько сморкается в прихожей, а папа утешает ее.
Не знаю, долго ли я так просидела, пялясь на экран мобильника, на номер Уэстона, и гадая, что будет, если набрать его – ответит ли он?
Когда Дженни была маленькая, она всегда пугалась гроз, прибегала ко мне и просилась в кровать под бок. Я почти всегда ее выгоняла. Тогда сестра при тусклом свете ночника из коридора возводила на меня большие печальные глаза и с куклой, болтавшейся у нее в руке, еще раз умоляюще говорила: «Ну пожалуйста!»
И тогда я почти сдавалась. Почти. Говорила ей: «Мне пора спать. А тебе – повзрослеть».
Ну и свинья же я была!
Дженни гораздо добрее меня. И всегда была добрее. Теперь, когда часа в два ночи я приоткрываю дверь в ее комнату и луч света из коридора прорезает темноту, она садится на постели и смотрит на меня моими глазами – и лицо у нее мое.
– Можно, я посплю с тобой? – прошу я.
Дженни ничего не говорит. Вопросов не задает. Просто двигается к стене, освобождая мне место на односпальной кровати, и я притворяю за собой дверь.
Остаток ночи мы проводим молча. И, как только мне наконец удается заснуть, я просыпаюсь в потоке слез и соплей. Дженни гладит меня по голове, и мы обе плачем в ее подушку.
На следующий день Рацио заезжает за мной и везет домой к маме Уэстона – обсудить похороны. Мои родители тоже рвутся поехать, но я говорю:
– Пожалуйста, выпустите меня из-под наблюдения хоть ненадолго. Рацио водит очень аккуратно. Ничего не случится.
– Мы просто… будь осторожна, Плюшка, – просит папа. Крепко обнимает меня и долго не выпускает из рук, будто я сейчас уеду навсегда, а не на полдня.
Я не сопротивляюсь, хотя каждый раз, как с кем-то обнимаюсь, я думаю – вот еще одно объятие, которое отделяет меня от того последнего с Уэстоном. И с ним других уже не будет.
– Прогуливаем школу? – интересуюсь я у Рацио, забираясь рядом с ним в машину. – Очень в духе Уэстона.
У Рацио дергается подбородок, но он не сводит взгляда с дороги.
– Ты в школу вообще пока не езди, – настойчиво говорит он. – И в интернет не выходи тоже.
– Да я и не собиралась. А в чем дело?
– Просто поверь на слово. Не надо.
Рацио – не Уэстон. Он не давал клятву быть со мной честным и говорить правду каждый раз, как я попрошу. Но я все равно спрошу.
– Объясни, – говорю я. – Справлюсь.
– Они нагородили вокруг него какой-то мемориал, – Рацио чуть не шипит. Никогда не видела его таким злым. – Все рыдают в коридорах и развешивают самодельные плакаты, на которых написано, как им его не хватает и как много он для них значил.
Я фыркаю:
– То есть делают вид, что им было на него не нас… не насрать, когда он был жив?
Я запинаюсь, но все-таки произношу это слово. Теперь, когда Уэстона нет, в этом мире наблюдается крайний дефицит ругательств. Постараюсь его восполнить. И кто меня накажет? Кто посмеет сказать, что я еще слишком юная, что еще не ощутила на своих плечах тяготы жизни и потому не имею права решать, какие слова скверные, а какие хорошие?
– Угу, – откликается Рацио, но и только.
Какая-то часть меня хочет, чтобы он слетел с катушек, заплакал, проорался, что-нибудь швырнул, треснул по швам, – и тогда мы могли бы сравнить наши шрамы. Но этого не будет.
Потому-то Рацио такой замечательный друг – с его выдержкой и непоколебимостью. Такие друзья нужны тем, кто похож на Уэстона – с его перепадами настроения и абстрактным мышлением даже солнце бы в океан нырнуло. Интересно, слышит ли Уэстон мои мысли? Когда умираешь, то можешь проникать в сознание тех, кого любил?
– Как, по-твоему, на что похож рай? – спрашиваю я.
Рацио отвечает без промедления:
– Он почти как здешний мир. Там тоже надо работать, но занимаешься тем, для чего идеально заточен, что тебе по душе. Во всех этих ангелочков с арфами на облачках я не верю. Думаю, Бог там, твоя душа там и этого достаточно.
– Думаешь, Уэстон отсчитывает время по какой-то небесной тайм-карте?
Рацио смеется – сдержанно, но искренне.
– Уэстон играет музыку, – говорит он.
Глупая, банальная мысль, которая не получит подтверждения ни в какой проповеди. Мои идеи о Боге, и церкви, и их подлинном значении утекают как вода сквозь пальцы, и остается только одно – неоспоримая истина, невозможная реальность: Уэстон где-то есть. Он не исчез бесследно.
И еще я верю – должна верить: где бы он ни был, он играет музыку.
У дома мамы Уэстона припарковано еще три машины. Зеленый фургон пастора Коллинза, «приус» миссис Райан и рабочий пикап Хэнка.
– Больше никого не будет? – спрашиваю я.
– Видимо, нет.
Родители Уэстона и пастор Коллинз уже собрались за столом.
Стул, на котором Уэстон сидел в тот вечер, когда познакомил меня с мамой и она кормила нас ужином, зияет пустотой. На нем сложены коробки с фотографиями.