– Привет, ребятки, – говорит Хэнк. Он плачет, и борода у него мокрая от слез – я ощущаю это, когда он целует меня в макушку.
Диана не плачет, но видно, что глаза у нее под тщательным макияжем опухшие.
– Мы уже подробно обсудили службу, – пастор Коллинз придвигает к нам с Рацио блокнот. – Но, может, вы пожелаете что-то добавить. Это не обязательно. Но родители Уэстона хотят, чтобы у вас была возможность сказать на похоронах какие-то личные прощальные слова.
На листке блокнота записан порядок службы, но, хотя все слова мне знакомы и привычны, я не понимаю их, потому что не верится, что это здесь, сейчас, со мной, что мы сидим за столом и обсуждаем похороны Уэстона Райана.
Семейная процессия
Вступительная молитва
Гимн
Гимн
Рацио?
Гимн
Анна?
Поминальная служба
Завершающий гимн, семейная процессия к выходу
Вынос гроба
Рацио откашливается.
– Я бы хотел сыграть кое-что на фортепиано, – говорит он, глядя в стол. – Если можно.
– Ему бы это очень понравилось, – отвечает миссис Райан. – И нам понравится.
Они с Хэнком держатся за руки, и Хэнк поглаживает костяшки Дианы большим пальцем – совсем как Уэстон гладил мои.
Я отвожу взгляд.
– Анна? – окликает меня Рацио. – А ты что-нибудь надумала?
Теперь все уставились на меня, но я смотрю на фотографии Уэстона, разложенные на столе вперемешку – тут уголок щеки и глаз, тут ухо и волосы, что-то вроде беспорядочного алтаря. Кое-какие фото мне уже знакомы, я их видела в гостях у его бабушки. Поверх фотографий валяется несколько солдатиков – игрушечное войско пало, сраженное горем. Разбросаны по столу и бумажные салфетки. Может, мне стоит их прибрать? Но на них какие-то каракули и загогулины.
Я не могу ответить на вопрос, что хотела бы сказать на похоронах своего любимого, потому что внезапно мои мысли уносятся куда-то далеко, я перебираю в памяти перечень того, к чему он прикасался, его вещей, которые я спрятала у себя в ящиках, и в карманах рюкзака, и в нотных папках.
– Его куртка, – вдруг говорю я. – Где она?
От этого вопроса на глаза Хэнка снова наворачиваются слезы, но Диана смотрит мне в лицо спокойно.
– Похоронная контора сказала, что куртка была слишком испорчена и нет смысла ее возвращать, – объясняет она, слегка запнувшись.
– И она до сих пор там? – спрашиваю я, и почему-то все остальное отходит на второй план.
– Наверное.
– Анна? Мы говорим о похоронах. – Рацио легонько трогает меня за руку, мол, вернись на землю.
– Да, я что-нибудь скажу, – обещаю я. – Я… напишу ему.
Пастор Коллинз, кивнув, забирает блокнот:
– Хорошо, тогда все улажено.
Он еще что-то говорит. Но я уже не слышу. Рацио кивает. Хэнк кивает и плачет. Диана кивает.
Наверное, и я киваю.
Но мысли мои далеко, мечутся между проселочной дорогой, там, где под ней проходит бетонный дренаж, и моим домом, и домом Уэстона, и похоронной конторой, где меня ждет куртка, кожаная куртка Уэстона.
Служащий за стойкой похоронной конторы категорически не желает вступать со мной в переговоры.
На нем костюм-тройка – и воротник такой тугой, что и святой бы выругался, а на лице хмурое выражение – видимо, он-то считает, что отстраненное и скорбное. Волосы у служащего ненатурально блондинистые, никак не вяжутся с глубокими морщинами у рта и вокруг глаз.
– Куртка испорчена, – сообщает он мне таким тоном, будто собственноручно сожжет ее, если я не выметусь из его заведения. – Мы сделали все возможное, – продолжает служащий, – но бывает, что вещь восстановлению не подлежит.
– Но где она? – упрямо спрашиваю я. – Мне все равно, в каком она состоянии, я ее заберу.
Мне бы побольше храбрости. Мне бы голос покрепче и осанку поувереннее. Но я сломлена и словно в облаке отчаяния. Я два дня не принимала душ, потому что уверена, будто все еще смогу учуять запах Уэстона, если резко мотну головой. Одежда моя измята, потому что я прислонялась к стенам и меня по очереди успели обнять, кажется, все жители Энфилда, которые приносили нам домой пироги и печенье. Изо рта у меня пахнет йогуртом – маме удалось чуть ли не насильно скормить его мне вчера. Сцена была – ни дать ни взять гротескная пародия на кормление малыша, и кончилась она слезами, причем мамиными, а не моими.
Мой парень мертв, и, Господи, пожалуйста-пожалуйста, отдайте мне уже кто-нибудь его треклятую кожанку, потому что я не могу думать, как она где-то лежит, одинокая, ненужная, – точно так же, как не могу думать о бедном теле Уэстона, которое где-то лежит в холодильнике, и смерть отняла его у меня навеки.
С тех пор, как моя маленькая вселенная обрушилась и рассыпалась, я впервые на грани публичного срыва. Должно быть, Тройка чувствует это, потому что испускает шумный многострадальный вздох, скрывается за тяжелой деревянной дверью и через минуту выносит черный мусорный мешок, и протягивает мне, держа за ручки.
Когда я беру мешок, Тройка медлит и говорит:
– Вы лучше отдайте его в хорошую химчистку. Я… я не открывал.