Знаете, это как в фильмах про супергероев, когда героиня движется так молниеносно, что все остальные точно прикипели к месту. Я перехожу от одного к другому, я изучаю выражение лица и позу каждого.
Джонатан с тревожными глазами застыл между моей мамой и Рацио. Папа не привык к слезам и не знает, как быть теперь, когда они струятся у него по лицу.
Издалека слышен плач Дженни – приглушенное поскуливание.
А сейчас, говорю я себе, пусть придет боль. Сейчас, говорю я себе, вынесу столько, сколько смогу.
И мир снова трогается с места.
– Что случилось? – спрашиваю я у Рацио.
Папа открывает было рот, хочет ответить, чтобы эта тяжесть легла не на плечи Рацио. Но тот встает и успокаивает папу, коснувшись его рукава.
– Автокатастрофа, – произносит Рацио. – Разбился вчера вечером по дороге домой. Мгновенно. Без боли.
– Где? – хрипло спрашиваю я.
– На дороге вдоль тыквенного поля.
Киваю:
– Ясно.
Больше сказать нечего.
– Спасибо, что пришли, – обращаюсь я к Джонатану и его семье. – Очень мило с вашей стороны.
– Анна, – с трудом говорит мама сквозь судорожные всхлипы. – Какое горе, какое горе.
– Все в порядке, мам, – отвечаю я. – Пойду на улицу, глотну свежего воздуха, если никто не возражает.
Голос у меня бесцветный, но не надломленный.
Никто ничего не говорит и меня не останавливает. Пастор Коллинз растирает маме плечи. Рацио и Джонатан молча выходят за мной из дома, на холод, где побуревшая трава лужайки уже пожухла в предчувствии зимы.
Руки у меня так и трясутся от энергии, которую непонятно куда выплеснуть, поэтому я начинаю снимать рождественские гирлянды с дерева – папа всегда развешивает их слишком рано. Через секунду Джонатан и Рацио, ничего не спрашивая, берутся помогать.
– Полный отстой, – произносит Джонатан.
– Долбаная хренотень, вот что это такое, – подхватывает Рацио.
Да с таким нажимом, с такой злостью и так неожиданно, что я фыркаю.
– Дождался, пока его не станет, и теперь показываешь всем, что ты простой грешник и тоже ругаешься, – шучу я.
Они смеются. И я с ними.
А потом вдруг оказывается, что я лежу на земле и все совсем не как в романах, где обычно пишут что-то вроде «я не понимаю, кто издает эти пронзительные звуки». Они вылетают из груди у меня, у меня. Нечто среднее между надрывным криком и мольбой.
– Долбаная хренотень, – соглашается Джонатан и, сев на корточки, отводит волосы, упавшие мне на лицо.
– Мы опоздали на репетицию, – сквозь слезы говорю я. – Нам влетит, ой влетит!
– Тебе сегодня не обязательно идти в школу, Анна, – Рацио включил звучный и властный голос тамбурмажора. А вдруг таким голосом он сумеет призвать Уэстона обратно?
А вдруг он уже пытался?
Рацио и Джонатан шепотом о чем-то спорят – быстрое, нервное стаккато.
– Что такое? – Я собираюсь с силами и встаю. – Вы о чем?
Джонатан косится на Рацио.
– Все собрались в музыкальном зале. Все до единого. Если хочешь, мы тебя отвезем.
– Но ты не обязана, – напоминает мне Рацио, – только если и правда…
– Да, я поеду. Я… я не хочу оставаться здесь.
От одной мысли о том, чтобы вернуться в дом, где рыдает мама, где Дженни всхлипывает, запершись у себя, где папа, всегда такой уравновешенный, совсем выбит из колеи, мне делается дурно. Такого я не вынесу.
Рацио вздыхает и потирает лицо – и почему-то вдруг напоминает мне Уэстона, и я с трудом сдерживаю слезы.
– Погнали, – говорит он.
Втроем мы садимся в его машину. До школы всего десять минут езды, и всю дорогу мы молчим.
Когда мы появляемся, в зале уже полным-полно народу: тут и оркестранты, и старшеклассники, которые в оркестре не состоят, и родители, и учителя. Стоит стол с кофе и пончиками. И, вот удивительно, всем наплевать, что правила нарушены и в оркестровый зал внесли еду. Правда, никто и не ест.
Я смутно замечаю, что папа с мамой тоже приехали, и вошли вслед за мной, и пристально наблюдают, как все по очереди обнимают меня из лучших побуждений. Мне и Рацио отчетливо дают понять, что мы тут почетные гости – те, к кому каждый хочет подобраться поближе.
– Папа, я хочу отсюда уйти, – шепчу я отцу.
– Можем уехать, Анна, – отвечает он. – В любой момент. Только скажи – мы что угодно.
Вот бы взмолиться, чтобы папа увез меня отсюда в какое-то совсем другое место, лишь бы только быть не здесь, где десятки глаз обращены ко мне как будто бы с жалостью, напоминая о том, что меня и правда нужно жалеть.
Но я понимаю: куда ни денься, никуда не денешься. Потому что везде будет не то. Потому что нигде-нигде не будет Уэстона.
Наверное, это меня и подкосит, думаю я: мне некуда деваться, потому что ни самолет, ни поезд, ни лодка, ни квадроцикл не довезут меня к Уэстону.
И это чудовищно несправедливо. Мой мозг спорит со мной, настаивает: кто-то ошибся, Уэстона здесь нет, но где-то он есть и, если я пойму, как туда добраться, мы снова будем вместе.