На миг он почти очеловечивается. Но проглянувшее чувство снова исчезает под маской, и Тройка со скучающим видом поправляет рекламные буклеты, и без того сложенные безукоризненной стопочкой. Намек на то, чтобы я наконец ушла.
И, хотя я не ожидала, что куртка будет так пахнуть – сыростью и смертью, – все равно прижимаю ее к себе, как дитя, пока иду к машине и отчаянно стараюсь не думать о том, как где-то, незримо для меня, сейчас роют могилу.
Родители просто в ярости, что я сама съездила в похоронную контору за курткой после того, как Рацио завез меня домой.
– Ты же прекрасно знаешь, что сейчас тебе запрещается садиться за руль! – говорит мама. – Знаешь ведь!
– Но почему? – Я сердито бросаю ключи на столик в прихожей. – Когда вы снова разрешите мне водить самой? Вы что, будете возить меня в школу и забирать, как младшеклассницу? У меня горе, но я не калека.
– Не повышай голос на родную мать, – вмешивается папа, и его слова заставляют нас замолчать, потому что они как реплика из другой пьесы, где худшее преступление – поздно вернуться домой или солгать, где я провожу вечера по средам.
Реплика из прежней, нормальной жизни.
Мы так и стоим в тесной прихожей. И тут у меня громко бурчит в животе.
Мама с папой смотрят на него в упор, будто видят насквозь.
– Да ты же проголодалась, – в мамином тоне облегчение и что-то еще. – Что ты хочешь?
Уэстона.
Я не голодна, но в глазах родителей такая надежда и тревога, что я применяю ложь во спасение. Уж это-то я им задолжала.
– Может, Fixin' Burger? – спрашиваю я. – Куриные стрипсы с соусом?
Родители отправляются за едой, несколько раз спросив, хочу ли я поехать с ними, хочу ли что-нибудь еще, но я отказываюсь – пойду в душ. Вымоюсь и почувствую себя человеком.
Мама с папой уходят, на лицах у них едва ли не облегчение, и я чувствую укол совести: мало им горя, так еще теперь за меня волнуются.
Душ я принимаю, но быстро, просто чтобы волосы были мокрые в качестве доказательства. Родители скоро вернутся. Времени у меня в обрез.
Я вынимаю кожанку из пакета. Неважно, что местами она порванная, что кожа и подкладка заскорузли и вообще куртка уже совсем не такая, какой я ее помню. Вдеваю руки в рукава, плачу.
Плачу горько, долго, до икоты. Плачу так, словно мои рыдания способны вернуть его к жизни.
Плачу, потому что молюсь Богу, или небесам, или аду, или чему угодно, чтобы, когда Уэстон на слишком большой скорости взял тот поворот, рукава куртки еще хранили мое тепло, и он чувствовал его, и в эти последние мгновения часть меня была с ним.
Господи, только бы это тогда случилось быстро. Мгновенно. Без боли.
Когда мама с папой привозят еду, я уже успела сложить куртку обратно в пакет и вытереть глаза досуха.
Мне удается впихнуть в себя один стрипс, два ломтика картошки фри – и вот родители уже с надеждой улыбаются и облегченно вздыхают.
Позже я включаю в туалете вытяжку, чтобы они не слышали, как меня рвет.
В ночь перед похоронами я совершаю то, что Рацио просил меня не делать. Я выхожу в интернет, почитать, что пишут.
Первое же фото в моей ленте новостей – Уэстон, играющий на мелофоне. Скверно отредактированное, наложена уйма фильтров, и внизу нацарапано: «Покойся с миром, наш любимый трубач» – это выложил какой-то парень не из оркестра, и я едва вспоминаю, кто он.
Еще меня поджидает приглашение в закрытую группу «Страница памяти Уэстона Райана».
Группу создал Дарин, отчего меня особенно трясет, потому что я совершенно уверена: где бы ни был Уэстон, его это выбесило до чертиков.
Но я все равно принимаю приглашение. В группе уже скопилось больше десятка постов с комментариями. Все они – вариации на одну и ту же тему. Какое горе, что он погиб. Не могу поверить. Бедные родители. Мне будет так его не хватать.
Но вот выплывает имя, которое я помню по скринам пьяных сообщений, и фотография девицы с блондинистой растрепанной прической, а под ней целая простыня текста.
Папа моей лучшей подруги Меган подготавливал его тело в морге. И я сказала ей: все шутили, что его, наверное, и похоронят в той же кожанке. Он всегда носил кожаную куртку. Если надо было объяснить, о ком речь, всегда говорили – тот парень в кожанке. Меган сказала, завтра она спросит папу, правда ли его похоронили в кожанке. Что-то как-то жутковато… ох, как я по нему скучаю уже.
И уже на следующий день новый пост: