ЕГО хоронят БЕЗ знаменитой Кожаной Куртки. Ни фига себе. Я в шоке. Папа моей подруги готовил его тело к похоронам. Наверное, куртку оставили себе его предки? Не могу представить, чтобы ее взял кто-то еще.
У меня нет сил злиться на эту вуайеристическую чушь, которую выдают за скорбь. Нет времени удивляться, почему такие дряни живут, когда Уэстон умер.
У меня нет времени испытывать угрызения совести по поводу того, что, будь у меня возможность поменять их местами, я без колебаний нажала бы кнопку – даже хотя на аватарке у блондинки она сама с девчонкой поменьше, ровесницей Дженни. Наверное, ее младшая сестра.
Мне плевать.
Я выключаю ноутбук. И открываю дневник.
Большую часть ночи я бодрствую, и мозг то отключается от изнеможения, то его лихорадит от хаотической энергии. Сначала просто бесцельно листаю черную тетрадку, пытаясь вызвать к жизни слова, которые все исправят, когда ничего, ничего уже не исправишь.
В час ночи на моем мобильнике высвечивается имя Джонатана.
Я принимаю вызов.
– Слушай, – говорит он. – Ты и Рацио. Я понял. Я отстал где-то по дороге. Перестал ходить в крепость… Ты не понимаешь, о чем я. Но я его знал. Знал, знал, еще как знал. И знаю, что ты тоже, и я… – У Джонатана вырывается сдавленный вздох, который переходит в рыдание. – Мне его так не хватает! Я знаю, ты поймешь.
Я возвращаюсь к дневнику, и где-то на задворках сознания, которому давно пора спать, зарождается идея.
– Хочешь сделать глупость? – предлагаю я. – Вот прямо настоящую глупость?
Джонатан даже не удивляется.
– Спрашиваешь!
В конце концов мы позвали еще и Рацио. Я подумала – надо бы его предупредить, в каком паршивом состоянии Джонатан, как ему кажется, будто его выставили за порог святилища, где собрались скорбящие по Уэстону. Но оказывается, что объяснения ни к чему.
Мы все съезжаемся на условленное место одновременно и гасим фары, чтобы они не светили на стены фермы и не разбудили бабушку и дедушку Уэстона, его родителей, тетю и дядю. Джонатан и Рацио обнимаются – без единого слова. Это не какая-то формальность, не продолжение вялого рукопожатия: обнимаются они крепко, хлопают друг друга по плечам.
Все-таки что-то говорят, но мне не слышно: так они прижались друг к другу. Только вижу облачка от их дыхания в ледяном воздухе.
Когда они наконец отпускают друг друга, глаза у обоих красные, но на лицах подобие улыбки.
– Уэстон превратил тебя в возмутительницу спокойствия, – говорит мне Рацио.
– Полагаю, ты прав.
– Вот так наследство, – вставляет Джонатан.
– Он бы тобой гордился, – говорит Рацио.
Говорит вполне искренне, и я заставляю себя улыбнуться. Только ради него.
Мы втроем шагаем к мастерской Хэнка, выводим на дорогу большой квадроцикл и еще один маленький, на ручном управлении.
– А у мелкого есть хоть одна работающая фара? – интересуется Джонатан.
– А это важно? – спрашиваю я.
Неважно.
Мы колесим на квадроциклах, пока заледеневшие пальцы не примерзают к рулю, уши и носы не краснеют, пока нам не удается забыть – но не до конца, – что Уэстон сейчас не катается с нами.
Похороны проходят ровно так, как их себе и представляешь: много слез, много церковного пения, множество печальных кивков из публики, когда я иду между рядами, крепко держа за руку Рацио.
Он играет на фортепиано две пьесы.
Я встаю перед толпой, открываю черную тетрадку – свой дневник – и читаю то, что написала под утро, сама не помню как, написала, когда прокралась обратно домой после ночных гонок на квадроциклах, долгих, до опустевших баков.
Многое в этой речи вычеркнуто. Была минута, когда я настрочила короткую тираду, где были такие слова: «Надеюсь, ваше долбаное Дважды Мемориальное дерево стоило тех сплетен, которые ранили невиновного мальчика. Надеюсь, новое дерево вырастет большим и крепким, и потом рухнет, и раздавит все машины под ним, и, надеюсь, они будут дорогие».
Но я придерживаюсь программы и произношу все подобающие слова про вечность, и любовь, и скорбь, которые кажутся такими фальшивыми, хотя они и правда.
Родители Уэстона сидят рядом, взявшись за руки, и плачут, и кивают в такт моей речи. Пока я читаю, передо мной все время маячит гроб Уэстона – гладкий, черный, лакированный, с серебряными замками, а на крышке букет цветов, слишком яркий и неуместный.
Позже, ночью, эта речь все крутится и крутится у меня в голове – я переволновалась, и мне не уснуть, но слишком устала, чтобы чем-нибудь заняться.