Да, знаю. Знаю, что мальчик, чья куртка беззащитно лежит передо мной, совершенно точно хотел бы убедиться: его музыка, музыка нашего оркестра достойна представлять штат на конкурсе. Он сидел бы рядом со мной в автобусе, выстукивал ритм нашего дуэта на моей руке, тайком поцеловал бы меня в ладонь – на счастье – перед выходом на поле. Для него все это было важно.
Поэтому я не меньше Рацио удивляюсь, когда слышу свое «нет».
Рацио хлопает глазами.
– Серьезно?
– Серьезно.
Мы долго молчим, обдумывая мой ответ.
– Ты удивился.
– Да. На тебя это не похоже.
Пожимаю плечами:
– Я уже сама не знаю, кто я теперь.
Рацио еще что-то говорит, но слова его скользят мимо меня, и я ничего не отвечаю.
Наконец он со вздохом уходит. Я слышу, как он негромко переговаривается с моими родителями, но слов не разобрать, да и к чему.
Глажу ладонями мокрую куртку.
Когда звонит будильник, я стараюсь задержаться между сном и явью – в этом зазоре можно кое-как притвориться, будто Уэстон все еще здесь.
Я воображаю, будто мы едем на конкурс, взволнованно обсуждаем в автобусе, каковы наши шансы на высший балл, на то, чтобы отлично сыграть дуэт и произвести впечатление на жюри. Я представляю, как мы обсуждаем, нужна ли Уэстону еще одна футболка с надписью на тему оркестра, хотя он ее купит в любом случае.
Я притворяюсь, что не притворяюсь, но будильник настойчиво выцарапывает меня из грез и уже невозможно отодвигать неизбежное. Так что я перекатываюсь на кровати, выключаю его и, сев, осознаю, что сегодня в автобусе Уэстона не будет.
И меня тоже не будет.
Тогда зачем ты поставила будильник? Мозг то ли жалеет, то ли насмехается. Зачем вставать в такую рань, если ты не едешь?
Тянусь к расстеленной на просушку куртке. Она еще сыровата. Все еще в трещинах и не в лучшем виде и… все еще его.
И я все еще его.
Глупо, но я как дурочка шепчу куртке:
– Как мне поступить, что скажешь?
Ни она, ни ее владелец не отвечают, и все же я знаю ответ.
Когда я вхожу в оркестровый зал, наступает тишина и все взгляды устремляются на меня.
Не то чтобы неприветливо и даже не с любопытством – вот девчонка погибшего парня. Но все равно пристально. Я стою в дверном проеме, с сумкой на плече, а в ней спрятана дорожная рубашка Уэстона – он случайно оставил ее у нас дома после выходных на озере, а я сейчас уложила вместе с расческой и обувью для маршировки. Рубашка в герметичном пакете на застежке, чтобы запах не выветрился.
Лорен ловит мой взгляд. Она сидит на полу. У меня в памяти возникает расплывчатая картинка с похорон: Лорен, с распухшим от слез лицом, жмется к своей маме, они сидят рядом и слушают, как я читаю по дневнику, закапанному слезами.
На само погребение она не ходила. В общем, я на это и не рассчитывала, но было печально, что она не пошла.
Сейчас я ожидаю, что Лорен подойдет ко мне, но нет. Она отводит взгляд и что-то шепчет Оливии.
Не знай я, что такое подлинная боль, ее невнимание меня бы задело, но ничто не сравнится с тем, как сыроватая, осиротевшая куртка преследует мои мысли.
– Я думал, ты не явишься, – говорит Энди, возникая рядом со мной.
– И я тоже так думала, – отвечаю я.
Вокруг нас постепенно нарастает обычный гул, в котором состязаются волнение перед конкурсом и утренняя сонливость.
Кажется, многие прислушиваются к нашему с Энди разговору.
– Вообще ты не обязана была приходить, – Энди понижает голос. – Мистер Брант сказал, что мы сыграем без вас, а вместо дуэта будет минута молчания.
– Вот как, – говорю я. – Так, может, и правда оставить паузу?
Энди пожимает плечами.
– Можешь просто поехать и посмотреть выступление. А играть тебе не обязательно.
Хотя я и не слышу голос Уэстона, но уверена: он спихнул бы меня в озеро, узнай он, что я пустила все наши труды псу под хвост.
«Вряд ли будет страшнее, чем гонять на квадроцикле темной ночью!» – думаю я и надеюсь, что Уэстон оценит это остроумное замечание, где бы он ни был.
– Я буду играть, – сообщаю я. Только не знаю, Энди сообщаю или Уэстону.
Я надеялась сидеть в автобусе одна. И даже нарочно заняла середину сиденья, чтобы окружающие это поняли. Каждый, проходя мимо, похлопывает меня по руке или печально улыбается, но никто не пытается подсесть. Не смеет.
А потом Энди запросто плюхается рядом – так бездумно, что можно разозлиться, но я, о счастье, отвлекаюсь.
– Рад, что ты с нами. А то мне пришлось бы ехать с Оливией и подавать ей миллион шпилек поштучно.
– У меня тоже имеются шпильки, – напоминаю я. Такая обыденная болтовня, как до Уэстона, я даже сама озадачена.
– И не думай, что, раз ты в расстроенных чувствах, тебе будет позволено выбирать всю музыку, – он протягивает мне один из своих наушников.
Мы еще только выходим на поле, а я уже успела покрыться испариной. Барабаны громко отбивают такт, и мы маршируем на исходные позиции.