Я часами смотрела записи наших выступлений и знаю, что сейчас со стороны мы выглядим как рулон ярко-оранжевой ткани, который разворачивается по зеленому полю – форма оранжевая, белые плюмажи. Остановившись у своих меток, мы маршируем на месте и ждем, пока свои позиции займут те, кто шел в последних рядах.
Я по привычке проверяю, точно ли попали на свои метки Терранс и Саманта. Да, без промаха, и, хотя на поле категорически запрещено переговариваться, особенно на конкурсе, Терранс ловит мой взгляд и говорит: «У тебя все получится», и у меня замирает сердце.
Саманта едва заметно кивает – хотя, казалось бы, в кивере с плюмажем это трудно – и говорит:
– Он бы так тобой гордился, Анна.
– Спасибо, – шепотом отзываюсь я.
Их слова помогают мне не отвлекаться и сосредоточиться на предстоящем.
Когда мы поворачиваемся к трибунам, к жюри, к подиуму тамбурмажора, у меня ощущение, будто мы как в замедленной съемке.
Даже в ярком солнечном свете я вижу маму, папу и сестру в первых рядах на трибуне. А рядом Диана и Хэнк. Наверное, мама получила мое сообщение и быстренько собрала всех в путь, чтобы успеть вовремя.
Я делаю глубокий вдох. Из динамиков несется громкий голос:
– Оркестр «Энфилдские смельчаки» под управлением Николаса Бранта посвящает сегодняшнее выступление памяти Уэстона Райана, мелофониста и любимого всеми оркестранта, который скончался на этой неделе. Его дуэт в конце второй части в память о нем будет заменен минутой молчания. Энфилд, мы болеем за тебя всем сердцем! Удачи!
Комментатор выдерживает паузу, дожидаясь, пока зрители осмыслят услышанное. И они, и другие оркестранты, кто в униформе, кто нет, переглядываются, смотрят на нас, на пустое место, где должен стоять Уэстон.
– Тамбурмажор! Оркестр готов?
Рацио неделями репетировал главное приветствие тамбурмажора – сложную последовательность жестов, в конце которой полагается отсалютовать жюри, – и вот теперь вытягивается в струнку по стойке смирно, руки вдоль тела, застывая как каменный.
Когда комментатор понимает, что исполнять приветствие Рацио не будет – а я и не предполагала такого нарушения церемониала, вот ведь что задумал, – то над стадионом гремит последняя фраза:
– Начинайте выступление в рамках двадцать пятого окружного конкурса маршевых оркестров Университетской межшкольной лиги штата Техас.
И вот они мы, сорок два оркестранта в оранжево-белой униформе, и от палящего солнца зеленый дерн у нас под ногами слегка пахнет гудроном и по́том тех, кто выступал до нас.
Мы – звено в цепи, которая тянется далеко-далеко в прошлое и будущее.
Мы – спаянное целое, мы – оркестр. Уэстон был лишь одним из нас.
Прежде чем Рацио дает свисток к началу, запускающий механизм маршевого представления, он успевает переглянуться со мной, и я вижу в его глазах гордость, и упорство, и непостижимую печаль, от которой меня захлестывают и волнение, и прилив сил.
Это взгляд именно для меня.
Это взгляд для нас с ним, потому что мне и ему предстоит вывезти все без Уэстона.
Рацио дует в свисток и хлопает в ладоши.
– Оркестр, инструменты наготове!
– Готовы!
Мы трогаемся с места. Удивительно, но я всецело сосредоточена на музыке, смене позиций, маршировке. Казалось бы, нормальное дело, но только вот когда я начинаю маршировать, то мысли, которые меня так страшили, что я избегала их, настойчиво кружат у меня над головой, как мошкара в воздухе.
А если бы у нас с Уэстоном не было дуэта? Он бы все равно погиб? Горевала бы я или только грустила из-за того, что потеряла товарища по оркестру, из-за столь серьезного нарушения распорядка, не более?
Будь у меня машина времени, отправилась бы я в прошлое, чтобы попросить о помощи с дуэтом кого-то другого?
Но, когда заканчивается вступление и мы плавно переходим к самому концертному номеру, я ищу взглядом в нашем строю то место, где должен находиться Уэстон и где его нет, – и получаю ответ.
Я бы скорее сыграла тысячу дуэтов в одиночку, чем забыла Уэстона Райана.
И, когда настает черед дуэта, я вспоминаю, что Уэстон говорил про зов и ответ, как настаивал – в этом-то и ключ, позволяющий раскрыть партнера до конца.
Я вспоминаю и наставления миссис Иташики: не полагайся на то, что партнер сыграет за тебя твою партию, но играй вокруг пауз.
И мне кажется, будто весь наш оркестр отхлынул от меня, хотя я кожей, спиной ощущаю их обеспокоенные взгляды. И беру первую ноту дуэта одна.
Теперь какая-то часть меня считает, будто я играю соло.
Но все-таки я исполняю это как дуэт, будто со мной играет кто-то второй.
Я играю, хотя слезы застилают мне глаза, и оставляю паузы там, где Уэстон мог бы целовать мои уши, щеки, шею.
И когда до конца дуэта остается секунд двадцать и я уже решила, на что их отведу, когда я уже готова впустить утрату в самую глубину своей души, на поле спархивает птаха – простой воробьишка – и садится метрах в полутора от меня.
Воробьишка поет свою немудреную песенку. Поначалу она сталкивается с моими нотами, путается в них, но потом он словно понимает паузы и заполняет их своим пением.