— Убрать брамсели и грот, мистер Фрикс, будьте добры. Мы пойдем на передних марселях с двойными рифами.
В лунном свете вахтенные сворачивали парус за парусом, и носовая волна сошла на нет. Когда лаг был брошен, они были почти неподвижны, едва пробираясь вперед со скоростью четверть узла. Береговые птицы — козодои и пустельги — с надеждой кружились над палубой, их пронзительные крики сливались с далеким, смертельным рокотом брамианского прибоя.
Трое молодых людей все еще находились на верхней палубе. Таша повела мальчиков извилистой дорогой с левого на правый борт, с носа на квартердек и обратно. Она почти не разговаривала с тех пор, как ушел Ниривиэль, но была рада их компании, и они, казалось, понимали ее молчание. Инсинуации сокола об Эберзаме Исике могли быть чистой злобой, но Таша едва могла дышать от страха, что за ними скрывается что-то реальное.
В конце концов их случайная прогулка по верхней палубе перестала отвлекать ее от мрачных мыслей и заставила задуматься о животных в клетках. Она выбрала тихое местечко возле люка № 3, скрестила ноги и села.
— Я не хочу сегодня ужинать, — сказала она. — Вам двоим лучше идти без меня.
Она прислонилась спиной к свернутому перлиню. Мальчики посмотрели друг на друга, и она представила себе их желудки и военную солидарность. Затем Нипс сел слева от нее, а Пазел, немного неловко помявшись с ноги на ногу, справа. Она попыталась поймать его взгляд, но он избегал смотреть на нее, уставившись на мягко вздымающийся грот. Матросы третьей вахты ходили вокруг них, болтая, в то время как по левому борту кто-то пытался (возможно, впервые в жизни, потому что звук терзал уши) настроить скрипку.
Она сидела между ними, наблюдая, как они ерзают, и гадая, кто из них первым нарушит молчание, попытается развеять ее страхи, сказать что-нибудь доброе и глупое. Как раз в тот момент, когда она решила, что это может быть только Пазел, заговорил Нипс.
— Они должны отправить нас на берег собирать яйца, — сказал он. — На Черные Плечи, я имею в виду. Пятьдесят лет назад на одном из них потерпел крушение рыбак из Соллочстола. Целых три года он питался яйцами морских птиц. Девять месяцев он жрал их сырыми; потом нашел большую раковину моллюска и стал варить яйца в ней, но еще через три месяца она треснула на огне. Затем вулкан ожил, повсюду появились дырки, из которых шел пар, и он обнаружил, что может готовить яйца, положив их в старую рыболовную сеть, привязав сеть к шесту и подвесив над одной из дырок. А когда пар переставал идти, он карабкался на край вулкана и жарил яичницу на горячих камнях, но в итоге так сильно обжег язык, что больше не чувствовал вкуса. Вскоре его спасли, и он прожил долгую жизнь на Соллочстоле. Полагаю, здесь есть мораль, так?
— Точняк, — сказал Пазел. — Не будь тупой задницей и не лижи горячие камни.
Нипс наклонился и добродушно шлепнул его по голове:
— Ты сам задница, помнишь? Мне страшно подумать, что бы ты сделал на том острове. Повернулся бы спиной к вулкану, для начала.
Таша невольно улыбнулась. Нипс ударил ее о бок Пазела, и она еще не совсем отстранилась. Она действительно хотела хоть какого-то утешения. Ни руки, обнимающей ее, ни голоса, говорящего ей, что все будет хорошо. Утешения такого сорта ей давали всю жизнь, и они обычно терпели неудачу. Чего она хотела, так это чтобы Пазел взял ее за руку, крепко переплел пальцы и пообещал, что, по крайней мере, не исчезнет. Она хотела его прикосновений, его внимания, его глаз, их удивленного блеска перед тем, как они поцеловались в туалете.
И все же она была рада темноте. Нипс говорил что-то о Брамиане, о людях-леопардах, косматых носорогах и других, еще более странных существах, которые, как говорят, обитают в его лесах. Скрипач попробовал сыграть песню, сдался, попробовал еще раз в более высокой тональности. Таша прижалась плечом к руке Пазела и почувствовала, как он испуганно вздохнул. Он немного дрожал, хотя ночь была теплой. Таша почувствовала, что ее собственное дыхание участилось. А потом он прижал колени к груди и отодвинулся.
Она была зла, возбуждена и сбита с толку.
