Крысы и правящее море полностью

— Избавь меня от проповеди, — усмехнулся Арунис. — Такой бред не в моем вкусе. Была ли когда-нибудь жизнь более пустая, чем твоя собственная, Герцил Станапет? Куда привела твоя высшая цель? Ты мог бы стать преемником Отта — мозгом, стоящим за Аметриновым Троном. Ты мог бы стать самым могущественным человеком в своей жалкой империи. Но вместо этого ты выбрал фантазию — туман обещаний и надежд. Как и все остальные из вас. Где Рамачни? Где твой отец, девочка? В более безопасном месте, чем «Чатранд», вот где! И ползуны! В течение нескольких месяцев вы отрицали их истинную природу. Вы не хотели признать, что они просто звери, родившиеся бешеными, готовые убивать. Вы хотели, чтобы они были вашими маленькими братьями. Вы хотели подружиться с ними, или... — Он с отвращением посмотрел на Герцила. — ...обучить их выполнять... другие услуги.

Герцил двинулся прежде, чем кто-либо смог его остановить. Он перепрыгнул через стол и бросился на колдуна, занеся свой черный меч для удара. Арунис сделал шаг назад, подняв свою булаву, и выкрикнул слово на странном, грубом языке. Последовала вспышка белого света, и Пазел почувствовал, как его отбросило назад, словно от удара невидимого кулака какого-то великана. Таша и Фулбрич также были брошены. Но Герцил не дрогнул; он только замедлил шаг, как будто боролся с ветром во время шторма. Илдракин слабо засветился в его руке, и воин выкрикнул вызов на своем родном языке.

В шести футах от Аруниса он внезапно рубанул по воздуху. Теперь уже Арунис почувствовал невидимый удар. Он, спотыкаясь, отступил в коридор, пораженный и разъяренный. Он снова закричал на грубом языке. Последовала вторая вспышка. Снова Герцил замахнулся в пустоту; снова маг отступил. Когда фехтовальщик бросился на него в третий раз, Арунис изо всей силы метнул булаву и побежал.

Герцил мог бы увернуться от булавы — но тогда он подверг бы опасности тех, кто стоял за ним. Он поймал булаву прямо на свой щит, который раскололся надвое. Со стоном боли он бросил обе части на землю. Затем, пошатываясь, нащупал стену.

— За ним! — выдохнул он. — Арунис собирается совершить какое-то злодеяние, я почувствовал это, когда мы дрались! Не дайте ему уйти!

— Ты ранен! — крикнула Таша.

Герцил покачал головой.

— Оставьте меня с Фулбричем! Останови чародея, девочка. — Внезапно он выпрямился и сунул Илдракин ей в руку. — Уходи! — проревел он, выталкивая ее наружу.

Таша побежала, и Пазел вместе с ней. Они могли слышать топот ног чародея по палубе. Они выскочили в главный отсек, и вот он — уже в пятидесяти ярдах впереди, бежит к Серебряной Лестнице.

Арунис был измотан, они быстро настигали его. Добравшись до лестницы, он оглянулся, увидел Илдракин в руке Таши, и в его глазах засветился страх.

Пазел и Таша добрались до лестницы и бросились вниз. Пазел мог чувствовать, как гребель действует на его разум: он словно оказался в плохом сне, где темные и извивающиеся фигуры группировались на краю его зрения только затем, чтобы исчезнуть, когда он смотрел на них прямо. Он должен предупредить Ташу. Ты не сумасшедшая, это питье, это гром-табак, это каждая гребаная хрень, но не ты.

Жилая палуба пронеслась вихрем; затем они услышали, как Арунис вышел на нижнюю.

— Я знаю, куда он направляется! — сказала Таша. — К Нилстоуну! К Нилстоуну и Шаггату Нессу!

Они достигли подножия лестницы — и в ужасе попятились, не смея дышать.

Поток гигантских крыс пересекал нижнюю с левого на правый борт, обтекая подножие Серебряной Лестницы. Они вели себя устрашающе тихо: больше не визжали, хотя тихие крики «Убей!» все еще вырывались из нескольких окровавленных ртов. Их запах вызывал тревогу: не только крысиная вонь, от которой молодые люди страдали в течение нескольких часов, но и новый, маслянистый, пьянящий запах, заставивший их прикрыть рты, чтобы не закашляться.

Когда они проходили в нескольких футах от двух людей, крысы внезапно подняли свои искаженные, гнусавые голоса и начали петь:

Я Рин бесстрашное дитя, и клятву я даю,

Что узы все сломает смерть, я кончу жизнь в раю.

Пусть хлад и тлен ждет на пути, но там сады пышны

На райских кущах отдохну, у Дерева в тени.

Верь в огонь, кровь пускай,

Ангел Рина, волю дай.

Восемьдесят или девяносто монстров прошли мимо, глядя прямо перед собой, а Пазел и Таша наблюдали, не шевельнув ни единым мускулом. Когда последняя крыса пронеслась мимо, молодые люди прислонились к стене, вздыхая с облегчением.

— Арунис, должно быть, едва опередил их, — прошептал Пазел.

— Эта песня, — сказала Таша, — это гимн. Тот самый, который мы пели в Лорге, за исключением последнего грубого куплета о крови. И Пазел — ты видел икшеля, который шел с ними?

Пазел вздрогнул:

— Нет, не видел. Послушай, Таша, не верь своим глазам. Этот гребель...

— Я знаю, — сказала она. — Это началось еще в лазарете. Я увидела своего отца, стоящего позади Фулбрича, ужасно разгневанного, тянущегося к его шее. А потом...