Лоцманская лодка могла перевозить двенадцать человек. Шестеро из них, по настоянию Таликтрума, были турахами. Помимо Болуту, Фиффенгурт также попросил Герцила, Пазела и Ташу сойти на берег без какой-либо ясной причины — только потому, что им доверял. Последнего члена группы, Альяша, он включил по противоположной причине: потому что не доверял ему и не хотел, чтобы человек Отта оставался один на корабле.
— В некотором смысле, — тихо добавил Фиффенгурт Пазелу, пока турахи гребли к берегу, — икшели облегчили нам жизнь. Все самые опасные люди на «
Причал начинался у подножия башни и был построен из того же красного камня. Он плавно изгибался в залив, разбивая волны у пролива и оставляя воду в своих объятиях почти спокойной. Лестницы спускались к воде в трех местах, и у одной из них они пришвартовали лодку. Потом короткий, неуклюжий прыжок на заросшую водорослями лестницу.
Поднимаясь, Пазел чувствовал сильное головокружение. Он знал, что во всем виновата сама неподвижность причала: после месяцев, проведенных в море, только постоянное движение казалось естественным. Головокружение должно исчезнуть прежде, чем он поставит ноги на твердую землю.
Однако его понимание не помешало ему подскользнуться. Он мог бы упасть прямо с мокрых камней, если бы рука Таши не метнулась вперед, чтобы поймать его. Ее глаза встретились с его собственными, и на мгновение в них появилась та Таша, которую он знал. Она одарила его легкой, дразнящей улыбкой, на ее иссохшейся коже ощущались морщины. Он почувствовал бо́льшее облегчение при виде этой улыбки, чем от того, что она спасла его от падения. Но даже когда они ступили на причал, на ее лице снова появилось отсутствующее выражение. Он крепко сжал ее руку.
Они добрались до верха причала. Пазел посмотрел вверх на парящую башню, ее похожую на кость пустоту, сотни узких окон, зияющих темнотой над головой. Затем один из солдат вскрикнул от удивления и указал пальцем.
Там, где причал соединялся с берегом, стояли четверо людей, наблюдая за ними. Двое мужчин, две женщины. Все четверо голые. Худощавые, загорелые, с длинными и спутанными волосами. И замершие на месте, как олени.
Какое-то мгновение никто не произносил ни слова. Затем Фиффенгурт повернулся к Болуту с раздраженным жестом: «Говори, парень, говори!» Длому приложил ладони к губам.
—
Четыре фигуры повернулись и побежали. Одна из женщин издала странный, пронзительный крик. Затем все четверо исчезли за одним из похожих на корни контрфорсов башни.
Остальные в группе нахмурились в замешательстве. То, что кричал Болуту, было почти арквали, и все же непохоже ни на что, что они когда-либо слышали.
— Что, во имя смоляных Ям, это была за тарабарщина? — спросил Фиффенгурт.
— Это их язык, квартирмейстер, — быстро ответил Болуту, — и мой собственный. Я рад сообщить вам, что наш имперский общий язык, который мы называем дломик, является двоюродным братом вашего арквали по той простой причине, что ваша империя была основана изгнанниками с Бали Адро много веков назад. Разве я не говорил, что Дар Пазела не понадобится? Дайте себе неделю или две, и вы поймете почти любого, кого встретите. Вы говорите на диалекте дломика, друзья мои, и делали это всю свою жизнь.
— Изгнанниками? — еле слышно спросила Таша.
— Изгнанниками-людьми, — сказал Болуту, — но на Бали Адро каждый ребенок — человек, длому или кто-то другой — учится имперскому языку. Ваши истории не уходят так далеко в прошлое, миледи, но наши уходят, и они не оставляют сомнений. Ваша великая империя начиналась как наша колония.
Он говорил это сдержанно, как будто знал, что его слова шокируют. Шокировали, конечно. Но никто не восклицал и не задавал вопросов. В последние недели они вышли за рамки шока, и из-за жажды было трудно думать или заботиться о чем-либо еще.
И все же в какой-то части своего сознания Пазел все еще испытывал страх и замешательство.
— Почему они убежали, если вы говорили на их языке? — спросил он.
— Они не поняли ни слова! — яростно сказал Альяш. — Они дикари, очевидно.
— В этих местах? Чепуха! — сказал Болуту. — Я думаю, они плавали, и мы их напугали. — Его серебристые глаза искоса взглянули на них. — Вы бы видели себя. Я тоже мог бы убежать, если бы вы внезапно вынырнули из моря.
