Один за другим инвалиды разошлись, остались лишь семь-восемь человек.
— Знаю дом под снос, — таинственно поделился горбун Федя. — Как говорится, тихий центр, недалеко от метро, окна во двор, все в шаговой доступности. Его какая-то фирма выкупила, жильцов расселили, а к реконструкции так и не приступили. Айда туда!
— Айда, — согласилась Люба и крепко взяла за руку маленького Васю-цыганенка, любившего пугать прохожих патологией своих кистей: четыре пальца у Васи были сросшимися, с одним большим ногтем.
К двухэтажному дому компания добралась уже к вечеру. Он, действительно, был расселен, огорожен, и, судя по всему, давно вычеркнут из списков жилья. Инвалиды набросали на лестницу досок, соорудив пандус, и рассыпались по второму этажу, выбирая себе комнаты. Электричества в доме не было, а вода обнаружилась лишь в подвале, там, где к дому подходили наружные сети. Попытка открыть вентиль оказалась неудачной — начался потоп в одной из кухонь. Но источник воды лишь в подвале никого не смутил.
«Живут же люди в пустыне всю жизнь, и ничего, — сказала Люба коляске. — А у нас вода прямо под ногами, в подвале».
Вскоре разнеслась радостная весть — газ не отключен!
Плиты работают! Уже в темноте друзья вскипятили чай и сели в кухне с распахнутыми рамами без стекол — ужинать слоеными булками и разговаривать о будущем, которое ждало их за выбитым окном.
Наутро Люба нашла невдалеке почтовое отделение и узнала, как можно звонить по телефону с помощью карточки. Она даже приобрела карточку с загадочным названием «на сто единиц» и со второй попытки вставила ее в щель таксофона. Но вот набрать номер не смогла, клавиатура была слишком высоко, чтобы разглядеть цифры и дотянуться до кнопок с коляски. Женщина за стойкой долго смотрела на инвалидку и, наконец, решительно позвала:
— Иди сюда! Звони бесплатно со служебного телефона. Тебе куда, по Москве?
— Да. Певице знакомой, — сообщила Люба. — Она дает уроки вокала. Обещала со мной позаниматься. Визитку дала. Вот — Сталина Ильясовна Черниченко. Здесь и номер есть.
— Звони, — скомандовала почтовая служащая.
Сталина Ильясовна взяла трубку сразу, словно стояла рядом с телефоном.
— Это я, Люба, — громко крикнула Люба. — Помните, в «Макдональдсе»?
— Конечно, помню, Любочка, — повинуясь телефонному эффекту тоже прокричала Сталина Ильясовна.
— Я хотела спросить насчет уроков. У меня есть деньги. Сколько стоит один урок?
— Пятьдесят, — ответила Сталина Ильясовна, — но это не важно…
— Да, — радостно перебила Люба. — Не важно, потому что деньги у меня есть, пятьсот рублей!
— Пятьдесят долларов, а не рублей, — засмеявшись, поправила Сталина Ильясовна, — но это не важно!
— Долларов? — упавшим голосом переспросила Люба. — Извините…
— Любочка! — закричала в трубку Сталина Ильясовна. — Подожди! Я буду заниматься с тобой бесплатно, станешь известной певицей — отдашь.
— Уехала она, — ответил Сталине Ильясовне посторонний женский голос.
И в трубке запели гудки.
Почтовая служащая проводила Любину коляску жалостливым взглядом, но через мгновенье забыла о ней, потому что по радио запели душевную песню про несчастную любовь. Женщина прибавила громкости и, подперев голову рукой, взялась внимать трогательным словам песни очень знакомой талантливой певицы, имя которой она запамятовала:
— Крик гитары, пляс дождя, ветра пьяный плач…
Люба медленно ехала в потоке прохожих.
Коляска испуганно молчала.
Слезы текли у Любы из глаз.
Коляска деликатно свернула в арку и заехала во двор — пусть Любушка поплачет.
Вишневый джип проехал мимо арки.
Николай арку не видел: по радио после каких-то котлет запели. Пела Люба. Пела про следы на воде. Николай ехал, не разбирая дороги, повинуясь движению потока. Когда идущие впереди машины затормозили, он поглядел вперед и вверх, планируя увидеть светофор. Сверху, с огромного рекламного щита на него смотрела черно-белая Люба.
«Манеж, — прочитал джип. — Выставка фотографий «Разыскивается опасный преступник».
Машины рванули с места, джипу пришлось бежать со всеми, тряся загривком. Николай затормозил его на Манежной площади. У входа в выставочный зал на него снова посмотрела Люба. Теперь Николай разглядел, что она была скорее серо-белая, но не того серого цвета, какой бывает от безысходности, а пепельно-глянцевого, призванного подчеркнуть стильность фотографических образов. Не теряя времени, Николай вошел в холл. Внутри стояла охрана, которая говорила каждому гостю:
— С пригласительным, проходите, пожалуйста.
Николай не стал спорить и вошел. По залу гуляли люди с пластиковыми стаканчиками вина в руках и с эстетическим восторгом разглядывали снимки.
