– В пятницу утром? Так скоро? Так скоро? – Он смотрел на точку в миллиарде световых лет отсюда и, казалось, не осознавал, что я стою у открытой двери, а затем улыбнулся, искренне, радостно. – Этой ночью я глаз не сомкну, мистер Калверт. И завтрашней ночью тоже.
– Зато спокойно уснете в пятницу, – пообещал я.
Он меня уже не видел, слезы текли по его серым небритым щекам, поэтому я тихо прикрыл дверь и оставил его наедине со своими мечтами.
С острова Эйлен-Оран я вплавь перебрался на остров Крейгмор, но все еще не улыбался. На это было много причин. Во-первых, морской дуэт дяди Артура и Шарлотты Скурас пугал меня до чертиков. Во-вторых, северная оконечность Крейгмора была намного более открытой, да и рифов было больше, чем на южном берегу Эйлен-Орана. В-третьих, туман сгущался. В-четвертых, я выдохся и был весь в синяках из-за больших волн, швырявших меня на невидимые рифы по пути на берег. И в-пятых, я задавался вопросом: смогу ли вообще сдержать опрометчивое обещание, которое дал Дональду Макэхерну? Подумай я еще, наверняка нашел бы массу веских доводов своей хмурости, но времени было в обрез. Ночь утекала, словно песок сквозь пальцы, а мне предстояло много работы до рассвета.
Ближайшее из двух рыболовных судов в небольшой естественной гавани довольно сильно покачивалось на волнах, закручивающихся у рифа и образующих естественный волнорез к западу. По этой причине я совсем не беспокоился о возможном шуме, создаваемом мной при подъеме на палубу. Переживать мне стоило из-за проклятого яркого света, исходившего от герметичного светильника у сарая для разделки акульих туш. Он горел настолько ярко, что меня могли заметить из других домов на берегу. Но это беспокойство было сущим пустяком, ведь я чувствовал неимоверную благодарность за само наличие светильника. В бескрайней голубой дали дяде Артуру не помешает любой луч надежды, который он отыщет.
Это было обычное рыболовное судно длиной примерно сорок пять футов, и смотрелось оно так, будто ураган был ему нипочем. Я обошел его за две минуты. Все в безупречном состоянии, ничего лишнего на борту. Настоящее рыболовное судно. Второе судно было точной копией первого. Во мне затеплилась надежда. Я совру, если скажу, что она вознеслась до небес, но сейчас она хотя бы приподнялась с земли, на которой порядком завалялась.
Добравшись до берега, я оставил снаряжение для подводного плавания там, где до него не доберется вода. Затем осторожно направился к разделочному сараю, стараясь оставаться в тени. Там я обнаружил лебедки, стальные чаны и бочки, а также ассортимент жуткого инструментария, используемого для разделки рыб, мостовые краны, какие-то непонятные, но очевидно безобидные механизмы, останки акул. Надо отметить, запах в сарае стоял невыносимо тошнотворный. Я поспешно покинул это место.
В первых домиках я ничего не обнаружил. Я посветил фонарем через разбитое окно. Комната оказалась пустой, будто в течение полувека сюда не ступала нога человека. Я не сомневался в словах Уильямса, который сказал, что эту крошечную деревню покинули еще до Первой мировой войны. Удивительно, обои выглядели так, словно их поклеили вчера, – невероятный и необъяснимый феномен на Западных островах. Ваша бабушка, потому как в те времена дедушка скорее дал бы зарок не пить, чем что-нибудь сделал бы по дому, нашлепала на стены какие-то обои стоимостью девять пенсов за ярд, и вот пятьдесят лет спустя они все еще там, такие же свежие, как и в день, когда их клеили.
Второй домик был таким же заброшенным, как и первый. Третий, самый отдаленный от разделочного сарая, – место, где жили охотники на акул. По вполне понятной и логичной причине: чем дальше от этого тошнотворного ужаса, тем лучше. Будь у меня выбор, я бы жил в палатке на противоположном конце острова. Но это мое субъективное мнение. Ведь может статься, что для охотников на акул смрад от разделочного сарая – все равно что зловонный запах жидкого навоза для швейцарских фермеров: сама суть бытия. Символ успеха. По мне, так слишком высокая цена за успех.
Я легко открыл дверь, смазанную жиром печени акулы (в этом не было сомнений), и зашел. Снова включил фонарь. Бабушке здесь точно не понравилось бы. Что же касается дедушки, он весело уселся бы и наблюдал за тем, как седеет его борода со сменой сезонов, не испытывая при этом никакого желания возвращаться в море. Одна стена была полностью заставлена запасами продуктов, жалкой парой дюжин ящиков с виски и десятками ящиков пива. Австралийцы, как сказал Уильямс. И я этому верил. Остальные три стены – едва ли здесь можно разглядеть обои – были посвящены искусству: вольные детали и восхитительные яркие цвета, такой тип искусства, который обычно не встретишь в роскошных музеях и художественных галереях. Бабушке это точно придется не по вкусу.
