Я прошел мимо мебели, которая явно не из универмага «Хэрродс», и открыл внутреннюю дверь. Увидел небольшой коридор. Две двери справа, три – слева. Предположив, что у босса самая большая комната, я осторожно открыл первую дверь справа.
В свете фонаря она оказалась удивительно комфортной. Хороший ковер, тяжелые шторы, пара добротных кресел, дубовый спальный гарнитур с двуспальной кроватью и книжный шкаф. Над кроватью висела электрическая лампа с абажуром. Нечего сказать, эти грубые австралийцы любят бытовые удобства. У двери находился выключатель. Я нажал на него, и лампа зажглась. На кровати был один человек, но ему явно не хватало места. Конечно, сложно оценить рост человека, когда он лежит, но, думаю, если этот парень попытался бы встать в комнате с высотой потолка менее шести футов четырех дюймов, то получил бы сотрясение мозга. Лицо австралийца было обращено ко мне, но разглядеть его было трудно из-за густых черных волос, спадавших на глаза, и из-за самой великолепной кустистой черной бороды, которую я лицезрел впервые в жизни. Он крепко спал.
Я прошел к кровати и сильно ткнул его рукояткой пистолета под ребра, чтобы он пробудился:
– Проснитесь!
Мужчина проснулся. Я отошел на почтительное расстояние. Он протер глаза волосатой рукой, подложил под себя руки и привстал. Я бы не удивился, окажись он одет в медвежью шкуру, но нет, на нем была отличная пижама приятного цвета, вероятно, я и себе такую купил бы.
Законопослушные граждане, разбуженные темной ночью незнакомцем с пистолетом, реагируют самым разным образом: от ужаса до сильного гнева, который окрашивает их лицо в красно-фиолетовый цвет. Человек с бородой вообще никак не отреагировал. Он просто смотрел на меня из-под темных свисающих утесов-бровей, и выражение его глаз было как у бенгальского тигра, который в уме повязывает обеденную салфетку перед тридцатифутовым прыжком на жертву. Я сделал еще несколько шагов назад и сказал:
– Даже не пытайтесь.
– Убери оружие, сынок! – Глубокий грохочущий голос, казалось, шел из самых глубин Карлсбадских пещер. – Убери по-хорошему, или мне придется встать, избить тебя и отобрать оружие.
– Фу, как грубо! – возмутился я, но затем вежливо добавил: – Если я уберу его, вы меня не побьете?
Австралиец поразмыслил об этом секунду и ответил:
– Нет.
Он достал большую черную сигару, зажег ее, не спуская с меня глаз ни на секунду. Едкий дым распространился по комнате, меня подмывало броситься к ближайшему окну и распахнуть его, но я удержался, ведь такой поступок в чужом доме без разрешения крайне невежлив. Что ж удивляться, что смрад из сарая для разделки акул ему нипочем. По сравнению с этим запахом сигары дяди Артура можно спокойно отнести к той же категории, что и духи Шарлотты.
– Прошу прощения за вторжение. Вы Тим Хатчинсон?
– Да. А ты кто, сынок?
– Филип Калверт. Я хочу воспользоваться вашим передатчиком, чтобы связаться с Лондоном. Мне также нужна ваша помощь. И это крайне срочно. В ближайшие двадцать четыре часа на кону стоит много жизней и много миллионов фунтов стерлингов.
Он проследил за вонючим облаком ядовитого дыма, поднимающегося к низкому потолку, затем снова взглянул на меня:
– А кто это у нас валяет дурака, сынок?
– Я не шучу, ты, большая черная горилла. И, Тимоти, давай сразу договоримся: никаких «сынков».
Он наклонился вперед, уставился на меня глубоко посаженными, черными как смоль и довольно враждебными глазами и неожиданно засмеялся:
– Туше́, как говорила моя французская гувернантка. Вероятно, ты и не шутишь. Ты кто такой, Калверт?
Ну что ж, взялся за гуж, не говори, что не дюж. Этот человек станет сотрудничать, только если сказать ему правду. А мне очень хотелось заручиться его поддержкой. Итак, во второй раз за этот вечер и во второй раз за всю свою жизнь я признался:
– Я агент Британской секретной службы.
Как хорошо, что дядя Артур сейчас там, в море, борется за свою жизнь. Его артериальное давление не то, что прежде, и сказанное мной, еще и дважды за вечер, добило бы его.
Австралиец недолго обдумывал мой ответ, затем произнес:
– Секретная служба. Да, вероятно, так и есть. Ну или ты настоящий придурок. Странно, такие, как ты, никогда себя не раскрывают.
– Мне пришлось. В любом случае ты поймешь, когда я все расскажу.
– Дай мне одеться. Я приду в гостиную через две минуты. Можешь налить себе виски. – Борода дернулась, и я решил, что он усмехается. – Там оставалось немного. Найдешь.
Я вышел, нашел виски. Когда зашел Тим Хатчинсон, я выглядел как участник Гран-тура в художественной галерее Крейгмора. Он был одет в черное: брюки, матросский свитер, куртка из плотной ткани и морские ботинки. Да уж, по кровати не определить размер человека. Вероятно, австралиец перемахнул отметку шесть футов четыре дюйма, когда ему было двенадцать лет, и резко перестал расти. Он посмотрел на коллекцию и усмехнулся:
– Кто бы подумал? Музей Гуггенхайма и Крейгмор – очаги культуры?! Тебе не кажется, что та, что с серьгами, слишком разодета?
– Ты, наверное, облазил все великие галереи мира, – уважительно сказал я.
