В жизни она максималист, из тех, вымерших, которым с милым рай в шалаше. Подруги – другие. Любовь любовью, а квартирка у претендента в мужья и в портмоне средства на кусок хлеба с маслом, лучше – икрой, должны быть обязательно. В крайнем случае, перспективу дальнейшего роста полагалось предначертать и представить как бизнес-план. Иначе – от ворот поворот. За роскошное ухоженное тело, счастье лицезреть его интимно, наряжать и выводить в свет надо платить, а цену девушки себе знают.
Иногда у Клавы заводятся обожатели, из повёрнутых: то поэт, то археолог, то историк, катающийся по фестивалям. Тогда Клава преображается: походка лёгкая, глаза блестят, не глаза – пучина, глянешь – не оторваться. Вялые волосы, как у кобылицы, взбиваются в гриву. Она говорит восторженно, ярко, слова ложатся образами, голос звенит.
Подруги Клаву отговаривают, зачем тратить время на балласт, всё равно сорвётся с крючка, но девушка свято верит в гениальную правду друга и бросается в отношения с размаху и без оглядки, плывёт, подхватываемая течением. Мария Андреевна плачет, боится, что дочь повторит её судьбу. Клава сердится и мать упрекает в мещанстве и пошлости.
Он поэт, читает стихи, обожает рок-музыку, и Клава едет с ним в Коктебель на фестиваль джаза. Они спят в палатке на берегу, купаются ночью в море, танцуют, пьют крымское вино, читают на пляже книги. Клава на взводе, принимает всё в нём безоговорочно, боготворит: сильный, мускулистый, любвеобильный, эстет.
Приходит осень, поэт в депрессии. Клава служит ему, взваливает на плечи чужую душевную хворь, мучается, но не отказывается, лечит, сестра милосердия в генах. Не лечится. Он пьёт, неразборчив в связях и гонит подругу прочь. Она сворачивается улиткой, затихает, покорно принимает удар и не ропщет. Подруги извлекают поникшую Клаву из небытия и водят за собой, не без корысти, создают фон. Клава молчит, услужлива, на неё, как всегда, можно положиться. Она сосредоточена, уходит в книги, фильмы, свою цифирь. Теперь она синий чулок: бледна, инертна, правильна и опять дурнушка. С новыми знакомствами медлит, бережёт душу. Год в увлечении, год – траур, а уже тридцать, потом тридцать с хвостиком. Удар, ещё удар.
Подруги замужем за бизнесменами, ездят на иномарках и о себе предпочитают много не рассказывать. Что на душе – не говорят. Время откровений прошло. Мужья в бизнесе – тяжёлое испытание. Видятся они редко. Клава теперь активный садовод, выращивает на даче цветы, холит самшиты, розы, ирисы, иногда, по просьбе, забирает детей подруг из садика и остаётся с ними по вечерам. Родители заняты: корпоративная вечеринка или просто решили поужинать, отвлечься от обыденных дел, снять напряжение. Клава понимает, безотказна, как всегда, на подхвате. Милая серая мышь, Клава. Она уже не фонит, нет надобности в её фоне, все пристроены, замужем. Она теперь живое наглядное пособие неудачницы, демонстрирует, что могло произойти с ними, если бы…Подруги её жалеют, и это приятно, очень приятно… Они даже не могут представить себя на её месте, какой ужас, бедная, бедная Клава, бедная Лиза. Респектабельные, они говорят о ней как о живой покойнице, тихо и с глубокими вздохами сочувствия.
– Клав, а Клав, пойдём с нами в ресторан, тряхнём стариной, – Вика смеётся в трубку бисерным, перекатывающимся смехом хищницы.
– Какое там, мне и одеть-то нечего.
– Мы тебе соберём. У Вальки вечернее платье есть, только три раза надёванное. Она носить его отказывается, примелькалось. Туфли я дам, мне они жмут.
– Не пойду.
– Ну, Клав, пожалуйста. Тут, понимаешь, какое дело, – колется Вика, приоткрывает карты. – Знаешь, я со своим не в ладах, ушла, подразнить хочу или как уж получится… К нам на фирму итальянец приехал. Глаз на меня положил. Ты у нас умница-разумница, языки знаешь, об искусстве и всякой ерунде поговорить можешь. Надо нам тебя для беседы, чтоб в грязь лицом не ударить, остальное, как обычно, я беру на себя. Клав, соглашайся, без тебя – никак.
– А кто ещё будет?
– Все наши с мужьями.
– Хорошо.
Она пришла. Цвета васильков платье выгодно оттеняло её рыжие, чуть вьющиеся волосы и белые, плавные руки без средиземноморского загара. Клава вдруг перестала привычно фонить, она доминировала. Итальянец взглянул на дурнушку и ахнул. Она почувствовала взгляд, чтоб не смущаться, выпила, потом ещё и ещё. Коньяк ударил непьющей Клаве в голову, коньяк поднял её с места и повёл танцевать. С итальянцем они спелись сразу: Боккаччо, Петрарка, клан Медичи и суровый Савонарола. Они перелопатили эпохи, перетёрли сюжеты.
