— Болит? — Она коснулась грубой серой кожи, которая затянула правую глазницу.
— Иногда жжет. Иногда так зудит, что я едва терплю. А иногда… — Он замолк.
— Иногда что?
Он не мог решиться, сказать ли ей то, чего никогда не говорил ни Сван, ни Расти.
— Иногда, — тихо признался он, — у меня такое чувство, будто лицо меняется, как бы смещаются кости. Чертовски больно.
— Может, заживет?
Ему удалось слабо улыбнуться.
— Как раз то, что мне нужно, — проблеск оптимизма. Спасибо, но я думаю, что это неизлечимо. Эти наросты твердые, как бетон.
— У Сван худший случай из всех, что я видела. Похоже, она едва дышит. Теперь, с этой лихорадкой, она… — Глория умолкла, потому что Джош направился к двери. — Вы с ней через многое прошли вместе?
Джош остановился.
— Да. Если она умрет, я не знаю, что я… — Он осекся, опустил голову, снова поднял. — Сван не умрет, — твердо сказал он. — Не умрет. Пойдем, нам лучше вернуться.
— Джош! Подожди, ладно?
— Что такое?
Глория дотронулась до ручки станка, погладила пальцами гладкую дубовую поверхность.
— Ты прав насчет этого. Нельзя, чтобы он здесь стоял и ржавел.
— Ты же сказала, что здесь ему так же хорошо, как и в любом другом месте.
— В моей хижине будет лучше.
— В твоей хижине? Для чего тебе нужна эта штуковина? Она бесполезна!
— Сейчас — да. Но может, так будет не всегда. Джексон был прав, для Мериз-Реста было бы чудом иметь что-то вроде газеты. Не ту пакость, которую людям раньше совали в почтовые ящики, а, возможно, просто листок бумаги, чтобы рассказать народу, кто родился, кто умер, у кого есть ненужная одежда, а кому не в чем ходить. Сейчас люди, живущие через дорогу, — чужие друг другу, но такой листок может всех объединить.
— Я думаю, что большинство жителей в Мериз-Ресте больше интересует пропитание на завтра, а ты?
— Да — сейчас. Но Джексон был умным человеком, Джош. Если бы он знал, что эта штука пылится здесь среди хлама, он бы перетащил ее домой на собственном горбу. Я не хочу сказать, что знаю, как писать, и все такое — черт подери, я едва умею говорить правильно, — но это может стать первым шагом к тому, чтобы снова сделать Мериз-Рест настоящим городом.
— А бумага? — спросил Джош. — А чернила?
— Вот бумага. — Глория подняла пачку объявлений. — И я умею делать краску из грязи и сапожного крема. Я смогу разобраться, как сделать чернила.
Джош опять хотел возразить, но понял, что Глория вдруг изменилась, глаза ее возбужденно блестели, и от этого она выглядела лет на пять моложе.
«Она приняла вызов, — подумал он, — и постарается сделать мечту Джексона явью».
— Помоги мне, — убеждала она. — Пожалуйста.
Хатчинс понял, что она настроена решительно.
— Хорошо, — ответил Джош. — Бери за другой конец. Эта штука может оказаться тяжелой.
Две мухи поднялись с верхушки печатного пресса и закружились вокруг головы Джоша. Третья неподвижно сидела на телевизоре, а четвертая лениво жужжала под самой крышей сарая.
Станок оказался легче, чем они думали, и вытащить его из сарая удалось без труда. Они поставили его снаружи, и Джош вернулся, чтобы заняться Мулом. Конь нервно ржал, делая круги по стойлу. Джош почесал ему морду, чтобы успокоить, как много раз делала Сван, и укрыл синим одеялом.
На руку Джоша села муха. Ее прикосновение обожгло его, как будто это была оса.
— Черт побери! — сказал Джош и прихлопнул ее. Осталась подергивающаяся серо-зеленая масса, но руку еще саднило от боли. Он вытер ее о брюки.
— Тебе здесь будет хорошо, — сказал Джош взволнованному коню, почесывая ему шею. — Я навещу тебя попозже, ладно?
Закрывая дверь сарая, он надеялся, что не ошибся, оставив коня одного. Похоже, сарай защитит Мула — по крайней мере, от холода и рысей. От мух Мулу придется защищаться самому.
Глория и Джош потащили станок по дороге.
Под вечеревшим небом через мертвый сосновый лес, где ветер устраивал заносы высотой до пяти футов, пробирались двое.
Сестра внимательно наблюдала за стрелкой компаса и постоянно держала курс на юго-запад. В нескольких шагах позади шел Пол с походной сумкой, переброшенной через плечо. Он следил за тем, что делается у них за спиной и по сторонам, чтобы не попасться в когти зверей. Он знал, хищники идут по их следам от самой пещеры. Он видел только быстрые мелькания и не мог сказать, сколько преследователей и какие они, но по запаху чувствовал их присутствие. В руке, одетой в перчатку, он сжимал револьвер девятимиллиметрового калибра, держа большой палец на курке.
Сестра определила, что до темноты остается еще час. Они провели в пути почти пять часов, если верить наручным часам, которые дал им Робин. Сестра не знала, сколько миль они прошли, но прогулка была мучительной, и ноги ее словно налились свинцом.
При переходе через скалы и снежные заносы она вспотела от усилий, и треск ледяной корки, образовавшейся на одежде, навеял мысли о рисовых хлопьях — похрустывание и хлопки! Она вспомнила, как ее дочь любила такие хлопья: «Мама, они словно разговаривают!»
