В день коронации Марии у Элизабет случился приступ мигрени. Она сидела с улыбавшейся и кланявшейся Анной Клевской в экипаже, который следовал сразу за королевским, когда перед глазами у нее вдруг все поплыло, а к моменту, когда ее усадили на почетное место в Вестминстерском аббатстве, половину ее головы пронзала мучительная боль, и все, чего ей хотелось, – лечь в постель в темной комнате с холодным компрессом на лбу. Величественная музыка, латинские песнопения и рев труб казались ей пыткой, как и сияние сотен свечей. Ей пришлось наклонить голову и смежить веки; за всю церемонию она не увидела почти ничего, кроме подола своей юбки из белого дамаста на фоне устилавшего церковь голубого ковра да роскошной обуви на ногах проходивших рядом. Лишь однажды она подняла взгляд, чтобы увидеть, как на голову сестры возлагают корону, и ее потрясло восторженное выражение лица Марии…
Потом ей пришлось сидеть с королевой и принцессой Анной за высоким столом в Вестминстер-холле, где давали торжественный банкет по случаю коронации. Она поморщилась, когда загремели копыта и в зал въехал всадник – почетный защитник королевы, по обычаю бросавший вызов любому, кто желал оспорить титул ее величества. При виде еды Элизабет затошнило, и она смогла лишь выпить несколько глотков вина.
Несколько часов спустя, когда сняли скатерти, убрали столы, подали вино Гиппократа и вафли, а королева пошла вкруг зала, принимая поздравления гостей, Элизабет уткнулась лбом в холодный камень дверного проема. Внезапно рядом объявился обворожительно улыбавшийся де Ноайль.
– Надеюсь, ваша светлость в добром здравии, – поклонился он.
– Откровенно говоря, венец мой слишком тяжел, – пожаловалась Элизабет, потирая горевший лоб. Неподалеку она заметила зловещую фигуру Ренара, как всегда одетого в черное.
– Терпение, мадам, – посочувствовал де Ноайль. – Эта маленькая корона скоро принесет вам бóльшую.
– Не понимаю, – громко ответила она, но Ренар уже отошел.
«Интересно, что он теперь обо мне доложит?» – подумала Элизабет.
