После отъезда Филиппа дворец как будто погрузился в траур. Его обитатели надели темные одежды, якобы разделяя скорбь королевы, лишившейся как долгожданного ребенка, так и мужа.
– Похоже, мне предстоит уподобиться вороне, – проворчала Элизабет, держа в руках черное бархатное платье. – Можно подумать, король умер.
– Когда-то вы сами любили одеваться в черное, ваша светлость, – насмешливо напомнила ей Бланш.
– Это было во времена правления моего брата, – пренебрежительно ответила Элизабет. – Теперь мы все благочестивые католики и должны одеваться соответственно. Но мне не очень-то хочется походить на монахиню.
– По-моему, из вашей светлости не выйдет хорошей монахини! – прыснула Бланш.
– Я была бы весьма строптивой монахиней! – рассмеялась Элизабет. – И ела бы слишком много!
Поводов для смеха в последнее время находилось немного. Мария иногда посылала за ней, хотя присутствие Элизабет королеву не радовало. Она давала понять, что благосклонна к сестре лишь по велению Филиппа.
– Его величество снова про тебя пишет, – говорила она. – Он постоянно вверяет тебя моим заботам и требует, чтобы я была к тебе великодушна.
Таким и был ее тон, но вопреки увещеваниям Филиппа отношения между сестрами не отличались сердечностью.
В самом деле, как и боялась Мария, Элизабет стала для нее бельмом на глазу. Ее молодости и неудержимой энергии было достаточно, чтобы уязвить старшую сестру, но главным оставалось устойчивое недоверие Марии, которая всегда подозревала в ней худшее. Королева презирала себя за это, напоминая себе, что Элизабет ее родная сестра и заслуживает любви. Но это было тяжело, очень тяжело.
– Она меня ненавидит, – сказала Элизабет Бланш. – При встрече мы лишь обмениваемся любезностями и беседуем о погоде. Я знаю, что она мне завидует хотя бы потому, что я пользуюсь расположением короля. И потому, что я ее наследница. Конечно, я могу ее понять – кому понравится собственный саван?
– Но вы ежедневно ходите с ней на мессу, ваша светлость, – заметила Бланш. – Ее величеству впору торжествовать.
– О да, и я даже постилась три дня ради спасения души, – напомнила Элизабет, содрогаясь при воспоминании, насколько изголодалась. – Но мне от этого мало пользы. Королева продолжает меня подозревать, кардинал Пол настроен враждебно, а придворные чураются моего общества. Но все-таки у меня есть один друг при дворе. Королева недавно назначила мастера Эшема своим секретарем и позволила ему еженедельно со мной заниматься. Я истомилась без учебы!
Она была счастлива вновь увидеть мастера Эшема, а тот, судя по его широкой улыбке, тоже радовался возможности возобновить занятия с Элизабет. Но вскоре стало ясно, что их познания сравнялись и он мало чему мог ее научить.
– Я восхищен вашей ученостью! – признал он. – Вы отменно образованны.
– Считайте это чудом, – отозвалась Элизабет, – ибо я не училась без малого год.
– Вы владеете греческим лучше меня, – похвалил ее Эшем. – И я поражен вашим пониманием сути политических конфликтов у Демосфена. Я сам никогда не разумел их столь глубоко. Я мог научить вас словам, миледи, но вы учите меня смыслу вещей!
Элизабет лучезарно улыбнулась, наслаждаясь похвалой. Однако их встречи далеко не всегда бывали радостными.
– Сожгли епископов Латимера и Ридли, – печально сообщил ей Эшем в октябре. – Это были лучшие умы королевства.
– Осторожнее, Роджер, – предупредила Элизабет. – Здесь даже у стен есть уши. Ваше сочувствие могут принять за ересь.
Эшем подался к ней.
– Что недалеко от истины, – прошептал он. – Внешне я подчиняюсь правилам, но в душе продолжаю исповедовать реформатскую веру. Насколько я понимаю, и вашу тоже, сударыня.
– Тсс! – прошипела Элизабет. – Нас обоих поджарят! Я верная подданная королевы и ни в чем не стану ей перечить.
– Безответный ответ, – заметил он.
– Удачно сказано, – улыбнулась она. – Постараюсь запомнить на будущее. – Улыбка тут же исчезла с ее лица. – Они сильно мучились? Я имею в виду епископов.
– Латимер умер быстро, – ответил Эшем. – Я слышал это от очевидца. Но Ридли… он ужасно страдал. Чтобы его сжечь, потребовалось три четверти часа.
Элизабет содрогнулась.
– Следующим будет Кранмер, – сказала она.
Кранмер, ревностный протестант, который помог ее отцу порвать с Римом, объявил брак матери Марии недействительным, а ее дочь – незаконнорожденной. Пощады ему не было.
– Откровенно говоря, мне хочется удалиться от двора, – взволнованно призналась Элизабет. – Здесь все пропитано предательством и злобой. Интриги, клевета… я так от них устала. Мне кажется, что меня терпят из милости. Боюсь, одного необдуманного слова или поступка будет достаточно, чтобы снова лишиться расположения королевы, а то и хуже…
Эшем понял, что она думает о мучениках, десятках отважных мужчин и женщин, которые предпочли огненную смерть отречению от веры.
– Мужайтесь, – прошептал он. – Народ вас любит. Люди открыто называют вас своей спасительницей, той, которая прекратит жестокие преследования и прогонит испанцев.
– Меня? Но что я могу? – печально улыбнулась Элизабет.
– Когда-нибудь сможете, – проговорил тот одними губами.
