– Мне как-то сказал один старый фермер, что, если волк попробует человеческую кровь, его надо убить, потому что с этого момента он никогда не перестанет охотиться на людей. Я думаю, с мужчинами – по крайней мере, с некоторыми мужчинами – и изнасилованиями то же самое. Я должен был убить Бёрджеса. Иначе это была бы чья-то еще жена или дочь. Возможно, ваша. Скорее всего, Ханна. Он ее уже присмотрел. Вдруг это она бы вышла в уборную. Что бы вы сделали? А Эфраим?
Я точно знаю, что бы сделал мой муж. Потому что я видела, как он это делает.
– Эфраим последний человек в мире, который станет хуже о тебе думать, Сэм. Не надо его бояться. Но продолжай.
– Мы его поймали, – продолжает Сэм. – Избили его и повесили на дереве.
– Но кружево ты сохранил. Почему?
Он сглатывает.
– Как напоминание о том, что я должен защищать Мэй. Я больше никогда ее не подведу. Просто не могу.
– То есть ребенок Мэй…
– Может, и мой. Не буду врать. Мы с ней… мы спали с ней прошлой осенью. – Он говорит это так небрежно, что это явно был не отдельный случай, а что-то регулярное. – Мы уже были помолвлены. Но когда она забеременела…
– Ты женился на ней раньше времени.
– Так было правильно. Я должен был ее защитить. Ее бы оштрафовали в суде, вы же знаете. Назвали бы ее блудницей, а ребенка ублюдком. А если б кто узнал про Бёрджеса, они бы уже никогда не смотрели на Мэй прежними глазами. Или на ребенка. Наплевать, кто что обо мне думает, мистрис Баллард, но позорить Мэй я им не позволю. Она ничего плохого не сделала.
– Я знаю. И я не виню тебя, Сэм. – Я делаю шаг к нему. – Я и раньше это говорила, но я правда думаю, что Мэй с тобой повезло.
– Так вы никому не расскажете?
– Только мужу. Между нами нет секретов. – Мы стоим, смотрим на то, как по реке движется лед, и мне приходит в голову еще одна мысль. – Сэм?
– Что?
– Ты сказал «мы». «Мы его поймали, избили и повесили на дереве». – Капелька сомнения снова подает голос у меня в голове, и мне надо знать точно. – Ты тогда Сайреса с собой взял?
Он качает головой и смеется от абсурдности такой мысли.
– Нет, Джонатана.
Мировой суд собирается в последнюю пятницу месяца. Это первый теплый день весны. Солнце светит, лед на реке сошел, а утоптанные грязные остатки снега в Крюке лежат в тени, сваленные кучами на краю дороги. В основном везде грязь.
Грязь на обуви, на одежде, грязь налипла на копытах и размазана по полу таверны. Эбигейл Поллард уже не пытается поддерживать чистоту и, судя по ее хмурому лицу, готова сунуть метлу в камин – пусть горит. Но пока что она просто кидает ее в угол и уходит за свой столик. Заметив, что я за ней наблюдаю, Эбигейл смеется, потом поднимает кружку и делает большой глоток сидра.
Я не ожидала увидеть Джозефа Норта на судейской скамье. И вообще в ближайшее время видеть его на публике. Но вот он тут, за столом, в мантии и парике, сидит на подушке и держит в руке судейский молоток. Честно говоря, на вид Норт сильно осунулся. Он очень бледен, на верхней губе выступил пот.
Я пришла сюда делать то, что требует от меня моя профессия, и ожидала, что буду давать показания перед Обадией Вудом. Вроде бы он должен был ездить сюда из Вассалборо, пока судья Норт не придет в себя после странной болезни, которая уложила его в постель в последние десять дней. В Крюке об этом много говорили. Ходили самые разные слухи, я сама слышала несколько версий.
Многие остановились на чахотке.
Еще упоминают круп, хотя никто не видел, чтобы он кашлял.
Несварение. Разлитие желчи. Лихорадка. В слухах по очереди всплывали все эти варианты.
Водянка.
Подагра.
Геморрой.
Гангренозный фарингит. Цинга. Понос.
Но чаще всего в качестве причины его нездоровья предполагают фурункулы. С чего бы еще он десять дней лежал в постели, а теперь ему требовалось сидеть на подушке? Логичный вывод, при других обстоятельствах я и сама бы к нему пришла.
Очевидно, доктору Пейджу хорошо заплатили за молчание – ни разу никто в Крюке не упомянул, что Норт мог лишиться какой-то части тела.
Я стою в глубине зала, ожидая своей очереди давать показания, и знаю, что Норт меня видит. И Эфраима тоже видит, но, думаю, он не будет надо мной изгаляться сегодня. Или вообще никогда.
Сегодня в суде рассматриваются вполне обычные вещи. Мелкие местные проблемы. Вещи не особенно значимые для жизни или для закона. Просто у людей много накопилось взъерошенных перьев после долгой трудной зимы. Дел могло бы быть даже меньше, но именно сегодня хоронили Джошуа Бёрджеса. Сегодня первый день, когда земля оттаяла настолько, что можно выкопать достаточно большую могилу, и Эймос настоял на том, что пора убрать Бёрджеса из его сарая. В конечном счете в землю Бёрджеса опускали те же семеро, кто вырезал его изо льда. Это было как-то уместно. А поскольку церкви у нас нет, то и на церковном кладбище мы его похоронить не могли, – да никто и не хотел его там видеть. Вместо кладбища у Бёрджеса был лес. Просто яму там выкопали, хотя Эймос Поллард настоял на том, чтобы сложить сверху каменную пирамидку.
