Юный Эфраим стал для нас сюрпризом. Он родился через семь лет после Долли, когда я уже думала, что с родами покончено. Именно беременность заставила меня согласиться. В Оксфорде нам не хватало места и возможностей. В качестве компромисса мы решили привезти с собой дочерей символически.
– Пойдем, – сказал Эфраим. – Давай найдем место для наших девочек.
Он забрал у меня малыша, и мы неторопливо пошли по участку. Эфраим показал мне, где хочет построить дом.
– Места достаточно, чтобы у тебя была собственная рабочая комната, – сказал он. – У Ханны и Долли будет собственная спальня. И у мальчиков тоже. Но наверху.
– Это большой дом получается.
– Да. Именно это я и пытаюсь тебе сказать. Тут хватит места нам всем. И детям, которые когда-нибудь родятся у наших детей. Достаточно большой дом для шумного веселого Рождества.
Мы пошли дальше.
– Тут я построю сарай. А там, – он показал на ручей, в котором по весне воды было много и текла она бурно, – поставлю лесопилку. Она будет больше сарая, такой большой, чтобы держать там целые партии древесины. А когда закончу, сделаю пирс, выходящий на воду, чтобы сталкивать бревна прямо в поток. Может, даже водяное колесо когда-нибудь поставлю.
Эфраим уже назвал этот ручей Милл-Брук. Дальше тот впадал в Кеннебек, яростную и бурную реку. Она была широкая и глубокая, с быстрым течением, в которое вливались весенние дожди и тающий снег. Именно так, уверил меня Эфраим, и должно быть в лесоторговле. Доски же надо перевозить, а для этого нужна река.
Эфраим показал мне пастбища, сады и загоны, которых еще не было. Курятник. Огород. Фруктовый сад. Леса тут уже были, конечно, как и пруд. Но я ясно видела и остальное, когда он рисовал словами каждую деталь. Мы так целый час бродили по всему участку, а под конец оказалось, что мы оба двинулись в одном направлении, к огромному старому дубу на вершине холма в том месте, которое Эфраим уже называл южным пастбищем. Крона дерева раскинулась футов на пятьдесят, а корни у него были старые и узловатые. Свежие и зеленые листья обещали летом давать хорошую тень.
Эфраим показал мне на основание дерева.
– Смотри, лисья нора. Значит, за нами тут будут присматривать, любимая.
Я кивнула, но не нашла слов для ответа.
– Ты устала. – Костяшкой пальца Эфраим вытер слезу с моей щеки. – Присядь, отдохни.
Он протянул мне младенца и пошел обратно к телеге. Принеся по очереди камни, он уложил их под деревом, а когда закончил, устроился на сырой траве рядом со мной.
Протянув ко мне руку, он провел по моей щеке большим пальцем.
– Я не желал бы в жизни иного спутника, чем ты [27], – произнес он.
– Что-то у тебя сегодня сплошной Шекспир, – сказала я. А когда он рассмеялся, сама отозвалась цитатой: – Скажи же, за какой из моих недостатков ты влюбился в меня? [28]
– За все твои достоинства и недостатки, скрытые и явные, – ответил он и притянул меня поближе, чтобы поцеловать в лоб. Мы вместе повернулись, чтобы посмотреть на место, где построим новую жизнь.
– Хорошо быть дома, – сказала я.
Так оно и было.
Вдали кто-то кричит. Там, за садовой калиткой. Это заставляет женщину пробудиться от глубокого спокойного сна; она отпихивает одеяло, пытаясь поймать краешек непонятного сновидения – что-то про веревки и реки, – но оно исчезает у нее из головы сразу же, как она опускает босые ноги на потертый деревянный пол.
Теперь крики становятся громче, напряженнее. Двумя широкими шагами она подходит к окну и отодвигает тяжелые шторы. Впервые за много долгих месяцев в углах стеклянных оконных панелей нет инея, серебряной филиграни, ловящей лучи света. В Хэллоуэлл наконец пришла весна.
Нет, думает она, прислушиваясь, это не крик.
Это кто-то скулит и хнычет. Но не пес. Не волк. Это не злое тявканье койота – звук мягче, нежнее.
Значит, это моя лиса, думает женщина.
Она берет одеяло, лежащее в ногах кровати, и набрасывает его на плечи. Пока она идет к передней двери, доски пола трещат от старости. Ноги у нее босые, бледные и призрачные, но уже потеплело, и ей не нужны чулки или ботинки.
Когда женщина открывает дверь, она сразу видит лису.
– Буря, – произносит она, хотя голос ее едва громче дуновения прохладного утреннего ветерка.
Река вскрылась. Там, где когда-то толстый прочный лед тянулся от берега до берега, ныне течет и бурлит поток. Он все еще ужасно холодный после долгой зимы и от талого снега, но эта кипящая смертоносная стена грязной темной воды стремится к югу. И там, вдали, если прислушаться, слышно водяное колесо. Оно наконец освободилось и вращается, посылая в рассвет свою музыку. Металлический волшебный перезвон.
