Следующее происшествие, описанное самим же Аввакумом, – разгон ватаги бродячих скоморохов. Скоморошество было тогда запрещено как пережиток язычества, и Аввакум церемониться не стал – выгнал незваных гостей из села, избил, сломал музыкальные инструменты. При скоморохах были два дрессированных медведя; им тоже досталось. История вышла шумная, расползлись слухи.
В это время по Волге проплывал боярин Василий Шереметьев, решивший полюбопытствовать, что за поп такой бешеный живёт во вверенных ему землях. Аввакума доставили на корабль. Боярин попросил благословить своего сына. Аввакум увидел, что боярский сын – выбрит, ни бороды, ни усов, и вместо благословения набросился на юношу с обвинениями. По тем временам бритьё бороды и усов сурово осуждалось церковью, считалось латинством и признаком склонности к мужеложеству.
Недолго думая, боярин Шереметьев приказать выбросить разгневанного попа в Волгу.
Подобные конфликты стали происходить всё чаще, и в 1652 году Аввакум опять ушёл из Лопатищ, на этот раз – навсегда.
Как мы теперь поймём: чего он хотел, каковы его мотивы? Был ли он честолюбив, желал ли возвыситься? Вот, допустим, сходил он в Москву, поговорил с самим царём; неслыханное дело для рядового попа из глубокой провинции. Может, с тех пор запомнил Москву? Вернулся в своё село – но Москва была в голове, не отпускала? Может, ему мало уже было паствы в селе Лопатищи, хотел большего, амбиции съедали?
В данном случае это неважно. Если Аввакум был жрецом, он мог быть амбициозным, мог быть честолюбивым, но не это – его определяющее качество. Жрец – охотник за истиной, его цель – поиск верной формулы, обретение и насаждение верного знания. Жрец служит истине.
Если поиск знания возможен в Лопатищах – жрец остаётся в Лопатищах. Если этого мало – жрец идёт в другое место.
Жрец может любить богатство, славу, почёт, сытость – но никогда не любит покой; он может быть алкоголиком или трезвенником – неважно; жрец в первую очередь ищет верную формулу. Как лучше читать молитву? Как лучше спеть псалом?
К тому времени в Москве вовсю действовал «кружок ревнителей благочестия», в который вошёл и сам молодой царь Алексей Михайлович, и его духовник Стефан Вонифатьев, а также и новый фаворит царя, Никон, игумен Кожеозёрского монастыря, затем архимандрит Новоспасского монастыря; между прочим, уроженец Заволжья, земляк Аввакума.
В Москве молодого попа Аввакума сына Петрова – помнили; снова пригрели, дали место, но, правда, не в столице – много чести, – а в Юрьевце-Повольском (ныне Юрьевец Ивановской области); вполне себе город, на берегу Волги, торговый, развитой, но всё же не сильно ближе, чем Лопатищи, – 450 км от Москвы.
В Юрьевце Аввакум прослужил не более 2 месяцев: его снова избили и изгнали. Недовольны были и рядовые прихожане, и «коллеги», священники соседних храмов. В огромной (тысяча и более человек) толпе, пытавшейся растерзать Аввакума, были и «бабы с рычагами», то есть с палками. Аввакум утверждает, что он «унимал их от блудни», а им это не понравилось. Есть также версия, что Аввакум не делился с другими священниками деньгами, сбираемыми с паствы. Официальная же версия нападения – Аввакум слишком рьяно критиковал скверные нравы, разврат и пьянство. От смерти его спас юрьевецкий воевода, поставивший у дома Аввакума вооружённую охрану.
Здесь уже конфликт иного рода, не с власть имущими, но с обычными прихожанами. Как же надо было Аввакуму обличать разврат, чтобы его собралась линчевать толпа женщин с дубинами?
Аввакум, мягко сказать, не был дипломатом; он не искал компромисса, не испытывал никакого снисхождения к грешникам; суровый, непримиримый максималист, да вдобавок умный, образованный, хороший оратор, – такие люди неудобны, они всем мешают, от них всегда одни проблемы. Рассуждая житейски, Аввакум неправильно себя повёл: приехал в чужой город, и вместо того, чтоб притереться, поладить с местной элитой, сходу начал яростно насаждать царство божие на земле. Ну как такого бешеного попа терпеть?
Может, всё проще: не хотел он в Юрьевец, а хотел в Москву. И сам спровоцировал своё изгнание.
Или так: в маленьких Лопатищах обстановка была более или менее благонравная, а в торговом суетном Юрьевце новоприсланный поп обнаружил столь ужасное, на его взгляд, падение нравов, что не нашёл для себя иного выхода, кроме яростного самоубийственного протеста.
Умный был, смелый, начитанный, – но что видел в свои 32 года? Сельцо Григорово на полсотни дворов, да сельцо Лопатищи, такое же. Да несколько дней провёл в Москве. Никогда не жил в городах, не знал, как встроиться в систему, как «делать дела». Два месяца в Юрьевце – его первый опыт пребывания в большом мире.
Но важно, что он не стал конформистом, не попытался адаптироваться, – а сходу оттолкнул «большой мир».
