Легко понять, что суровые условия казарменной жизни на берегу и долгое пребывание на кораблях во время продолжительных морских походов накладывали определенный отпечаток на короткие часы заслуженных увольнений и отпусков.
Среди образцов песенного фольклора известна старинная матросская песня, опубликованная в 1900 году А.И. Соболевским в шестом томе «Великорусских народных песен»:
Далее в песне поется о посещении портов Ревеля (Таллина), Гельсингфорса, Выборга. И наконец:
Если верить литературным источникам, в середине 1860-х годов в Кронштадте было около двухсот питейных заведений. Некоторые из них были столь популярны среди населения, что оставили о себе память в городском фольклоре. Трактир «Мыс Доброй Надежды», куда тайком забегали матросики, на флотском жаргоне назывался «Мыска». В Кронштадте он был знаменит частыми пьяными драками. Про вольных или невольных участников таких потасовок, возвращавшихся из увольнения с шишками и синяками, говорили: «Потерпел аварию у Мыса Доброй Надежды».
Захаживали в такие трактиры и офицерские чины. В Кронштадте о них рассказывали самые невероятные легенды и анекдоты. Живо одно из таких преданий до сих пор. Однажды во время посещения Англии кронштадтский офицер по фамилии Лукин услышал кичливое заявление одного лихого британца, что русский никогда не решится на то, что сделает англичанин. «Например?» – в упор спросил его Лукин. «Например, ты не сможешь отрезать у меня нос», – то ли в шутку, то ли всерьез ответил англичанин. «Почему же нет, если ты этого хочешь?» – не унимался Лукин. «На, режь», – с азартом выкрикнул тот. И Лукин «прехладнокровно взял нож со стола, отрезал у англичанина кончик носа и положил его на тарелку».
Говорят, мужественный британский моряк не только не обиделся на Лукина, но, вылечившись, приезжал в Кронштадт специально навестить его и навсегда с ним подружился.
Мы уже говорили, что в ясную, безоблачную погоду силуэт Кронштадта с характерным куполом Морского собора хорошо виден из Петербурга. В Ленинграде жестоких тридцатых годов после убийства Кирова и пресловутого «Ленинградского дела» сложилась даже поговорка, произносить которую старались в узком кругу и понижая голос до шепота: «С Исаакиевского собора виден Кронштадт, хотя до него тридцать километров, а с Большого дома видны Соловки, хотя до них – триста». И это было действительно так. В буквальном смысле слова. И про Соловки, и про Кронштадт.
Но в известном словосочетании «Кронштадт виден» есть и другой, переносный смысл. В середине XIX века между Петербургом и Кронштадтом начал действовать пароходный маршрут, полюбившийся петербуржцам не только как удобное средство сообщения с островом, но и как романтические корабельные прогулки с обозрением морских видов финского побережья. Плаванье на пароходе продолжалось чуть ли не два часа, и моряки старались предоставить путешественникам максимум возможных в таких условиях услуг. Желающим даже подавался горячий чай. Но сложилось так, что чай заваривался только один раз, еще на столичной пристани, до отплытия из Петербурга. Более того, плутоватые коки могли заварку разбавить кипяченой водой. По мере приближения к Кронштадту такой чай становился все бледнее и бледнее. А когда перед глазами мореходов представала Кронштадтская крепость, чай и вовсе превращался в слабоподкрашенную тепленькую жидкость. Как утверждали современники, сквозь такую мутноватую водичку можно было легко рассматривать приближающийся Кронштадт.
Если верить легенде, которую мы рассказали, то именно так появилось расхожее в свое время крылатое выражение «Чай такой, что Кронштадт виден», или просто «Кронштадт виден» применительно к слабозаваренному, спитому, бледному чаю. Позже такой чай окрестили «Белой ночью».
Есть, впрочем, и другое объяснение этого петербургского словосочетания. Известный составитель словаря «Опыт русской фразеологии» М.И. Михельсон утверждает, что оно сродни немецкому Blumchentee – цветочку, изображенному на блюдечке, который хорошо виден сквозь стакан совершенно жидкого, прозрачного чая.
