Очередной всплеск интереса к дамбе возник в 1970-е годы. Хозяином Ленинграда в то время был первый секретарь обкома КПСС Григорий Васильевич Романов. Будто бы ему удалось-таки добиться решения Москвы о начале ее строительства. В ленинградском фольклоре тут же дамбу окрестили «дамбой Романовной», а общество разделилось на сторонников ее сооружения – «дамбистов» и яростных противников – «антидамбистов». Благодаря их непримиримой борьбе петербургская фразеология обогатилась такими блестящими образцами фольклора, как «Ленинграду д’Амба», «На заливе дамба – Ленинграду амба», «С дамбой ли, без дамбы – все равно нам амба», «Выжили в блокаду – умрем от дамбы?»
Порой яростная полемика приобретала политическую окраску. От едва уловимых намеков типа: «Петр Романов пробил окно в Европу, а Григорий Романов закрыл его… дамбой» – она доходила до откровенных выпадов в адрес Москвы:
Дамбу действительно не достроили. К 1985 году ее строительство было законсервировано. При этом полностью не были сданы в эксплуатацию очистные сооружения, что привело к ухудшению экологической обстановки в Невской губе. Фольклор отреагировал мгновенно, остро и нелицеприятно: «Дамба – болячка на опухшей от грязи Невской губе». Обоим городам – Кронштадту и Петербургу, – обреченным на существование в едином экологическом пространстве, современные частушки предрекают общую судьбу:
Гигантские недостроенные фрагменты дамбы начали обрастать жутковатыми, леденящими кровь легендами. Обыватели уверяли друг друга, что в устье Невы появились крокодиловидные чудовища-мутанты, которые легко заплывают в сточные колодцы, перемещаются по фановым трубам и – вот ужас – могут запросто появиться в унитазах петербуржцев. Неплохо, предупреждает эта страшилка, легкие пластиковые крышки унитазов удерживать каким-нибудь тяжелым предметом, а испытывая острую нужду, все-таки найти возможность предусмотрительно заглянуть в глубь сточной трубы.
Понятно, что в выборе аргументов «про» и «контра» можно не стесняться, используя самые нелепые и чудовищные страшилки, но мучительные вопросы остаются, и что с ними делать, никто не знает:
Строго говоря, Тихвин, расположенный в 200 километрах от Петербурга, его пригородом никак нельзя назвать, как, впрочем, и некоторые другие города и поселки, к которым мы обратимся в этой книге. Нас они интересуют только в непосредственной связи с историей Петербурга – Петрограда – Ленинграда. Поэтому понятие «пригород» в нашем контексте условно, но, как нам кажется, вполне уместно.
Впервые Тихвин под именем Предтеченского погоста упоминается еще в 1383 году. Позже он переименовывается в Тихвинский погост, а затем – в город Тихвин. Судя по всему, тихвинцы слыли людьми активными, деятельными и у соседей вызывали немалое беспокойство. Владимир Иванович Даль записывает пословицу: «Свято место, где тихвинца нет». Скорее всего, Петербург в число «святых мест» не входил. Магнетическая сила Петербурга достигла и этого отдаленного губернского городка. Миграция населения, особенно в 1860-е пореформенные годы, была высокой, и связи двух городов были достаточно прочными.
Но особенно остро почувствовали ленинградцы близость Тихвина во время Великой Отечественной войны. В ноябре 1941 года фашисты попытались захватить Тихвин и тем самым окружить Ленинград вторым кольцом блокады. Но более одного месяца им не удалось удерживать город. 9 декабря того же года советские войска его освободили. Вот тогда-то среди войск Ленинградского фронта, да и в самом блокадном Ленинграде заговорили безошибочно точным и беспощадным языком фольклора: «Тихвин город взял немцев за ворот» и «Не их вина, что прогнали из Тихвина, а наша сила немчуру покосила».
Кому-то может показаться, что подобные пословицы и поговорки являются плодами умственных упражнений работников армейских политотделов. Но нам уже приходилось говорить о том, что даже если это и так, то все равно, опубликованные в дивизионных многотиражках и в сборниках фронтового фольклора, они неизбежно подхватывались солдатами в окопах и населением в тылу, передавались из уст в уста, и уже поэтому становились принадлежностью фольклора.
