Рагин сел на стул, нечетким движением поставил пробирку в стойку и поведал Вере историю яркой и быстрой любви, которая случилась у него с Олей Мещерской на нынешние святки. Мороз, солнце, санки, горки, искрящийся мех шубки, поцелуи обветренных губ, и ее легкость, легкость необыкновенная, и взгляд, сводящий с ума, и заря, визжащая о любви, и все ее юное презрение, и чуть заметное дрожанье руки…
Она бросила его в конце января, и с тех пор Рагин покоя себе не находил.
– И офицер этот… какой офицер… откуда офицер? Что за фамилия такая – Семенов? – изумленно спросил он. – Чушь какая-то, а не фамилия. Ладно бы Шеншин, я бы понял.
Он растер кулаком висок, поднял сухие воспаленные глаза на Веру.
– А вы настырный призрак.
– Не представляете насколько. А следы употребления кокаина вы тоже обнаружили? Кровоизлияния слизистой? Раздражение носоглотки?
– Господи, что за скучное видение, – сказал Рагин. – Разве это важно, когда она – там?!
Он указал в сторону стола, задел стойку и чуть не опрокинул все пробирки. Вера легко переступила ботинками, отходя назад. Сочувственно поглядела на доктора. Большего от него добиться было невозможно. Рагину бы поспать. Пора исчезать, как и должен это делать любой добропорядочный призрак.
Она вышла не прощаясь.
Городовых в каморке уже не было, и Остроумова покинула сыскную часть никем не замеченная, потому как спор между извозчиками все еще продолжался и настырный дедок призывал теперь в свидетели Господа Бога и портрет государя императора на стене.
Стоило пройтись, подумать, и она спустилась мимо Вшивой горки к набережной Шуйцы. Вид там был совершенно пасторальный. На том берегу расстилались тучные, как сказал бы старинный писатель, луга, где паслись многочисленные стада, среди которых бродили пастухи. И вероятно, пели свои унылые простые песни. Вера отсюда не слышала. За лугами вставал златоглавый Знаменский монастырь, а за ним синели у горизонта Чичиковы холмы.
Внизу по желтым пескам текла Шуйца, волнуемая легкими веслами рыбачьих лодок или грузными стругами, везущими зерно, дабы оделить алчный Северск хлебом. Утоптанная дорога вилась на высоком берегу, а вниз, к воде, сбегали быстрые тропинки. Козы провожали Веру ленивыми взглядами дьявольских желтых глаз, когда она спустилась к реке, присела на бревнышко и принялась прутиком чертить на влажном песке. Следовало уложить в голове все, что она узнала.
В дневнике Оли о докторе Рагине ни слова – или это была совсем уж незначительная интрижка для нее, или имелись еще такие же книжечки в сафьяновых переплетах. Начиная с прошлого лета, с того самого рокового времени, когда Оля Мещерская накрыла лицо платком, подставляя губы поцелуям господина Малютина, с тех самых пор в ее дневнике было много заметок о любовных победах (которые больше походили на ее жертвы), но все они были под литерами. Приказчик Н. Гимназист Ш. Корнет К. Был там и поручик С. Но доктора Р. не было.
Еще Веру занимал кокаин. У Оли Мещерской, разумеется, были деньги, однако пойти в аптеку и купить бодрящую продукцию немецкой фирмы «Марк» она не могла. Нет, конечно немыслимо. Город маленький, родители у нее – люди известные, и, конечно же, до них мигом донесут о запретных пристрастиях дочери. Да и аптекарь бы не продал.
Эрго – кто-то покупал ей кокаин и это был не доктор Рагин (что логично), потому что он наверняка использовал бы это как повод продолжить отношения. А Ольга между тем порвала с ним еще в январе, когда повстречала Семенова. Первые записи о нем датированы концом января. Встреча на катке. Оля с подружками и классной дамой, суббота, вечер. А там офицер Семенов. Летел быстро, как пуля, и лед разлетался под коньками.
Как пуля. Семенов ей и покупал? Или был кто-то еще? Только ли безумие легкомысленной молодости здесь или что-то еще? Зачем Оля так поступила, для чего играла со смертью? Не потому ли, что на самом деле умерла прошлым летом?
– Кто покупал Оле Мещерской кокаин? – повторила Вера, подхватывая прутиком солому, принесенную волной. – И почему все-таки Семенов ее застрелил? Из ревности? Что за глупый, нелепый поступок.
Разумеется, Вера Федоровна уже была в тех летах, когда понимаешь, что людям свойственно поступать нерационально и чаще всего во вред себе. Все, что погибелью грозит для сердца смертного, таит неизъяснимы наслаждения. Мало ли молоденьких дурочек гибнет по своей вине?
Кончают с собой офицеры и их любовницы, чиновники по особым поручениям и простые регистраторы, разорившиеся дворяне, промотавшиеся купцы, телеграфисты и машинистки, крестьяне и священники, гимназисты и гимназистки. Глотают крысиный яд, стреляются, прыгают с моста, вешаются. Смерть широкими шагами гуляет по стране, и кого можно удивить обычной любовной драмой? Ремезов прав. Но что странного в этом деле, мимо чего она не может пройти?
Дневник Оли Мещерской.
Это был путь девушки, которая с прошлого лета погружалась в ад и отчаяние все глубже – так глубоко, что в конце концов не выплыла.
