«Оба – и убийца, и жертва, – ведут себя странно, – подумала Вера. – За жертву говорит дневник, по следам которого надо пройти, а с убийцей все-таки надо поговорить».
– Вероятно, придется вернуться к господину Ремезову и выложить карты, – вздохнула Вера. – Но сначала обед. И покупки. Интересно, как там Веня?
Над водой проплыло сочувственное мычание. Мимо в лодке двигалась корова, колебля на лоне залива лиловые тени берез.
Вера поднялась на высокий берег, посмотрела, как нежно зыблется жемчужная гладь Шуйцы под апрельским ветерком и вдаль по ней плывет рыжее парнокопытное.
На воде плясали блики, изменчивая сеть ярких осколков света, разбитых игрой волн. «Мы принимаем жизнь, как эту игру света, – подумалось Вере, – считаем эти блики реальностью, а они лишь танец света на шелковой плоти воды. Наш разум – радужная пленка на поверхности. Подлинная реальность глубока и неизмерима, мы ощущаем ее изгибы, но не ведаем, какими изменениями она порождена. Что за темные чудовищные тела движутся там, в глубине, двигая упругие пласты воды, мы не ведаем, но вот возникает рябь на поверхности – и мы говорим: эпидемия, война, революция. Убийство, наконец».
Вера помахала, и проезжающий мимо извозчик принял ближе, поравнялся с ней.
– В «Гранд»… – сказала она, усевшись. Задумалась, поглядела на широкую мужичью спину. Здоров был детина, мощная шея поросла рыжеватым волосом, жестким на вид и похожим на лошадиный. На шее у извозчика сидела муха, изворачиваясь и потирая лапками, будто радуясь удачной сделке, и суетливые ее движения навели Веру на другую мысль.
– А свези меня, сперва, братец, на толкучий рынок, есть у вас тут такой?
– Как не быть, есть, – проворчал извозчик, хлопнул вожжами и тронул с места лошадь. Ехал он осторожно, даже бережно, отметила Вера – берег и упряжь, и лошадь, хотя вид у него был вполне исправный – и пролетка, и фирменный кафтан, и картуз новый, сразу видно, не голь перекатная.
– А скажи, дружок, как тебя зовут?
– Тимофей, барыня, – пробурчал извозчик. Мимо – вспять – потекла Шуйца, медленно проматывая облака, гусей и радостные ветлы над водой, веющие на ветру светлой зеленью. Березки на том берегу махали руками, как девки в сарафанах.
– А по батюшке?
Извозчик даже обернулся, уставил на Веру удивленный серый с прозеленью глаз.
– Андреич.
– Скажи, Тимофей Андреич, где тут трактиры для вашего брата?
– Трактиры… – задумался извозчик, почесал бороду и начал излагать. Хорошая барыня, обходительная, да и день хорош – чего ж языком не почесать?
Доктор Авдеев между тем заполнил свой медицинский саквояж под завязку в местной аптеке Келлера, заглянул в Коннозаводческое собрание, где ему сообщил консьерж с сонными глазами, что для вступления в клуб, естественно, требуется рекомендация, но если он желает, то после шести у них ресторан открыт для всей приличной публики, и доктор Малютин всегда в шесть с половиной ужинает.
До вечера времени было еще более чем достаточно, поэтому Авдеев направился в «Гранд» передохнуть, а если повезет, так и повидаться с Верой.
Он переоделся, сменил дорожную парижскую куртку на светлый серый пиджак, немного легкий по московской погоде, но для Северска в конце апреля в самый раз – днем уже припекало, и небо начинало выцветать, обещая к середине июня невыносимую жару. Доктор искренне надеялся, что они к этому времени уже будут в родном Замоскворечье – и лично он – в тенистой прохладе своего флигеля, скрытого от основного дома за густым яблоневым садом, насаженным еще дедом, Мардарием Остроумовым, и вошедшим сейчас в самую силу. Там росли «антоновка», «штрифель полосатый», «царский шип», «пепин литовский», «ранет», «заячья пипка» и еще сортов двадцать, Авдееву неведомых. Осенью по крыше так лупили яблоки, что доктор иногда заснуть не мог. Но все равно – хорошо у него во флигеле!
«Хорошо там, где нас нет», – мрачно подумал он, спускаясь вниз. В курительной комнате стоял чад, хоть топор вешай, в углу два господина яростно спорили о деле Бейлиса, и доктор переместился во входную залу, где попросил чаю и уселся в кресле со стопкой газет.
Краткий миг покоя, золотой слиток дня, вложенный ему в руки, – серый лист газеты, пахнущий свежей краской, – звон мухи под потолком, которая билась в хрустальные электрические люстры, тишина и покой. Хоть немного покоя, пока Вениамин Петрович не прочел известие, что похороны Ольги Мещерской пройдут завтра на Первом городском кладбище, отпевание состоится в церкви Варвары Великомученицы. Тут он свернул газету, прицелился и пришлепнул муху, которая, себе на беду, присела на столик рядом.
Никакого покоя в этом городе.
